Книга Погрешность, страница 123 – Э. Шрайбер

— Какие «такие»?

— В которых каждое слово правда, — сказал Кассий.

Я остановился.

— Вы хотите сказать, что он соврал?

— Наоборот. Я хочу сказать, что он не соврал ни разу. — Кассий тоже остановился. — Прочти её ещё раз вечером, только медленно. И заметь: он нигде не пишет, куда едет. Нигде не пишет, когда вернётся. Нигде не пишет «до весны», «через месяц», «жди». Ни одного слова о возвращении.

— Он написал, что оставляет мне мастерскую.

— Вот именно, — сказал Кассий и пошёл дальше.

Уже на улице, у самого спуска, я задал вопрос, который держал в себе с той минуты, как он встал с крыльца.

— Вы не удивились.

Кассий не остановился.

— Когда я пришёл и сказал, что Брин ушёл, — сказал я. — Вы не спросили ни когда, ни куда. Вы просто встали.

— Да.

— Почему?

Он шёл ещё шагов десять.

— Потому что три дня назад в мастерской я сказал ему одну вещь, — сказал Кассий. — А он мне ответил. И после его ответа я примерно понимал, чем это кончится.

Я остановился посреди тропы.

— Что вы ему сказали?

— Вот этого, — сказал Кассий, — я тебе не скажу ни сегодня, ни через год.

— Восьмой раз.

— Восьмой, — согласился он. — Я считаю.

И пошёл дальше, вниз, к воде.

Утром вода отошла.

Первым это увидел мальчишка лет девяти, который полез на скалу за птичьими яйцами не в сезон просто потому, что ему было девять и ему не сидится на месте.

Он и заорал.

К полудню на верхней улице стояло полпосёлка и смотрело в горловину.

Черта сдвинулась.

Пять дней она стояла на середине фьорда — ровная, поперёк, без единого блика на той стороне. А в то утро она была уже не на середине, а много ближе к горловине, и по нашей стороне шла обычная вода: с рябью, с бликами, с чайками над ней.

Чайки и убедили людей окончательно.

Пять дней их не было вовсе — они не садятся на мёртвую воду, — а в то утро над отмелью висело штук сорок и орало так, как орут только чайки, дорвавшиеся до чего-то съедобного.

Значит, там было что есть.

Асгейр не дал никому спуститься к воде.

Он вышел на верхнюю улицу, посмотрел на фьорд, потом на людей и сказал ровно четыре слова:

— Не сегодня. Всем работать.

И ушёл.

Люди разошлись, ворча, — но разошлись, потому что ворчать на Асгейра можно, а не слушаться нельзя.

Я стоял на краю и смотрел, как чайки садятся на воду.

И вместо облегчения чувствовал что-то очень похожее на тревогу, а почему — сформулировать не мог.

К Кассию я подошёл в тот же час.

— Вы видели?

— Видел.

— Она уходит.

— Отходит, — поправил он.

— Это не одно и то же?

— Нет, — сказал Кассий и больше ничего не добавил.

Я ждал.

— Стейн, — сказал он наконец. — Я скажу это один раз, а потом повторю на Совете. Не радуйся раньше времени и не мешай радоваться другим. Людям надо выдохнуть, они три недели не выдыхали. Пусть.

— А потом?

— А потом будет труднее, чем было, — сказал Кассий. — Потому что уговорить человека спасаться, когда он видит беду, — работа. А уговорить человека спасаться, когда он видит, что беда прошла, — уже почти невозможно.

Делами я занялся в тот же день, после полудня.

Не потому, что выбрал этот день. Просто накануне у меня появилась мастерская — своя, с ключом, с верстаком и с дверью, которую можно закрыть.

Впервые в жизни у меня было место, где я мог разложить всё и никто бы не спросил, чем я занят.