Книга Погрешность, страница 122 – Э. Шрайбер

— То есть Брин оставил нам то, чем в школах огораживают площадку для боя.

— Оставил, — сказал Кассий.

Он наконец сел, напротив меня, на второй чурбак.

Вид у него был усталый.

— Слушай внимательно, — сказал он. — Я скажу то, что понимаю, и отдельно скажу, чего не понимаю. Это разные вещи, и путать их не надо.

— Хорошо.

— Что понимаю. Брин оставил сферу, которая создаёт охранный купол.

Он помолчал.

— Зачем он это сделал, я уже понял, — сказал Кассий. — И расскажу подробно сразу всем, на Совете. Не люблю повторяться.

Я открыл рот.

— Нет, — сказал он, не дав мне ничего произнести. — И это не то, о чём мы с тобой спорим четвёртый день. Тут я не отказываюсь. Тут я говорю: не тебе одному и не сегодня по частям.

— Почему не мне?

— Потому что тебе шестнадцать лет и ты не решаешь за клан, — сказал Кассий. — А это придётся решать клану. Всему.

Он сказал это без всякой обиды, как говорят очевидное.

И вот тут я впервые за всё время, что его знал, почувствовал не досаду, а холод.

Потому что если человек, который месяц ходил по берегу с бечевой и мерил воду, вдруг собирается говорить перед Советом — значит, он собрал что-то, чего хватит на Совет.

— А чего вы не понимаете? — спросил я.

Кассий довольно долго молчал.

— Двух вещей, — сказал он. — Первая: я не понимаю, чем это сделано.

— В смысле — чем? Резцом.

— Резьба — это половина работы, и не главная, — сказал Кассий. — Резьбой ты задаёшь, что артефакт делает. А чтобы он это делал, в него надо вложить силу.

Он показал на шар, не касаясь.

— Артефакты наполняют через вторые врата. Всегда. Без исключений. Для этого нужен опыт и умение, и это, собственно, и есть работа артефактора: чтобы вложить в вещь силу, надо пропустить её через себя.

Он посмотрел на шар долго.

— А у человека без врат сила не задерживается, — сказал он. — Протекает сквозь тело, и всё.

Я подумал и сказал очевидное.

— Значит, это не он.

— Это он, — сказал Кассий.

Без паузы. Без «вероятно», без «судя по всему», без «скорее всего» — тем самым ровным тоном, каким называют вес доски.

Я это отметил.

Не понял — отметил и отложил, как откладывал всё, что не сходилось: сухую обувь, гряду, ночной разговор на пристани.

Потому что человек, который не знает, кто сделал вещь, говорит «не знаю».

А человек, который час назад впервые эту вещь увидел, не отвечает «это он» так, будто видел его за работой.

— А вторая вещь? — спросил я.

— Вторая хуже.

Он встал и подошёл к тому концу верстака, где лежал разложенный по величине инструмент.

— Я не понимаю, зачем человеку, который уезжает к брату, выметать всю стружку из мастерской.

Мы вышли, когда солнце стояло уже высоко.

Клин я вставил обратно.

Не знаю зачем — мастерская всё равно осталась пустая, и запирать в ней было нечего, и через день туда всё равно кто-нибудь зайдёт, потому что в посёлке ничто не стоит пустым дольше недели.

Просто мне показалось неправильным оставить дверь на вынутом клине.

Записку я забрал.

Перстень и деревянный камушек завернул в тряпицу и положил за пазуху, потому что нести их было больше некуда, а оставлять — нельзя.

Шар забрал Кассий.

По дороге я спросил про записку.

— Вы её прочли дважды.

— Прочёл.

— И?

Кассий шёл, глядя под ноги.

— Она хорошо написана, — сказал он. — Очень хорошо. Я такие видел.