Книга Погрешность, страница 156 – Э. Шрайбер

Телеги тянули животные, от вида которых у меня прибавилось вопросов к Кассию.

Это были коты.

Обычные домашние коты — те же уши, те же усы, та же манера садиться и обстоятельно вылизывать лапу, — только размером больше лошади.

Я стоял и смотрел, как один из них лениво поднимается на ноги, потягивается, выгибая спину так, что телега за ним качнулась, — и зевает.

Никто вокруг не обращал на это никакого внимания.

К этому готовились не одну неделю. Но готовиться — одно, а смотреть — другое.

Я стоял у мастерской и смотрел, как склон, который всю мою жизнь был просто склоном, за два дня оброс шатрами. Как берег обрастает льдом: сначала по краям, потом сплошняком.

Считать я, конечно, начал сразу.

Шатёр — это семья или десяток воинов. Костры. Дым. Лодки, вытащенные на песок дальше обычной линии прибоя.

Выходило не меньше тысячи только за первые три дня.

Потом я перестал. Не потому, что устал, — потому что число перестало что-либо объяснять. Тысяча человек — это просто слово. А дым над тысячей костров, запах ухи и палёной шерсти, гул полусотни говоров сразу — это уже не число. Это погода, в которой вдруг живёшь.

Асгейр отрядил меня на разметку мест под лодки. Работа была простой и оттого хорошей: вбить колышек, натянуть верёвку, крикнуть следующим прибывающим, куда тащить борт. Простая работа хорошо думается сама по себе, а вот я в перерывах думал совсем не о верёвках.

Патрули на линии удвоили ещё на прошлой неделе — с того утра, как я рассказал про черту Асгейру и Астрид. Никто не объявлял этого вслух всему посёлку, но слух и без объявлений разошёлся быстро: спрашивали у меня, спрашивали у Свенна, и мы оба отвечали одинаково — видел далеко, у горизонта, ничего срочного. Каждой лодке, что причаливала, дозорные говорили то же самое, коротко, между делом, как говорят о непогоде: знак есть, тревоги нет, но у воды по одному не ходить.

Многие из прибывших сами просились в патрули, и это было только на руку: своих людей у нас на всё уже не хватало.

— Ты бы предупреждал мягче, — сказал мне Свенн на второй день, когда очередная семья, услышав про черту, встала лагерем на полверсты дальше, чем им было размечено.

— Я не предупреждаю. Я говорю, что видел.

— Люди слышат не то, что ты говоришь, а то, что боятся услышать.

Спорить было не с чем.

Астрид в те дни почти не спала — во всяком случае, я не помню часа, в который проходил бы мимо длинного дома и не видел бы света в её окне. Списки, которые она вела, разрослись до того, что ей в помощь дали двух женщин из дома Хальвара — переписывать набело, пока сама она решала, куда ставить очередной клан, чтобы старые обиды не оказались соседями через одну верёвку.

— Ты не спишь совсем? — спросил я её на третье утро, застав у длинного дома с грифелем в руке и тем же прищуром, каким она обычно смотрела на списки смен.

— Посплю после съезда.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть. — Она не подняла головы от таблички. — Знаешь, сколько кланов друг друга не выносят на этом берегу? Двадцать лет назад Дом Секиры и клан с Тюленьего мыса чуть не сцепились на ровном месте: кому-то показалось, что одни промышляют на воде других. Я не хочу второго такого случая на своей памяти.

Она сказала это ровно, без жалобы. Похоже, жаловаться на усталость Астрид разучилась ещё до моего рождения.