Книга Погрешность, страница 159 – Э. Шрайбер

Потом оба замерли — так, будто боялись, что если разжать руки, кто-то исчезнет.

— Это кто? — спросил Свенн рядом со мной, тоже остановившийся с мешком в руках.

— Не знаю, — сказал я честно. — Кажется, кто-то, о ком я никогда не спрашивал. Или о ком просто никогда не говорили — по крайней мере при мне.

Она отстранилась первой, отёрла лицо тыльной стороной ладони — быстро, будто стыдясь, что вообще позволила себе это на людях, — и повернулась ко мне.

— Стейн, — сказала она. — Это Эйвинд. Мой брат.

Я стоял и пересчитывал заново всё, что знал про собственную семью.

Выходило немного.

Мать родилась не здесь — я это знал всегда, но никогда не задумывался, что у неё может быть брат. Что где-то есть двор, где она была девочкой. Что у этого двора были соседи, которые её помнят. Что она пришла сюда вслед за отцом, оставив всё там, в прошлом, и «всё» было не пустым словом, а людьми.

Я шестнадцать лет прожил рядом с человеком и ни разу не спросил, откуда он.

Про Брина не спрашивал — ладно, Брин чужой. Но мать-то моя, и никогда не было тайной, что она не из этих мест.

Оказалось, «моя» — и то, что ты знаешь человека целиком и полностью, — это две абсолютно разные вещи.

Хотя привык всё разбирать и совать нос куда не просят.

Может, дети об этом и не думают. Гормоны там, например.

Пока доказательство не встанет перед тобой на причале — с мешком, брошенным в кучу навоза, оставленную, судя по всему, одним из тех котов.

— Дядя, — сказал я, пробуя слово на вкус. Слово легло непривычно — как чужой инструмент в руке. Не по размеру, но однажды, может, и подойдёт.

Эйвинд посмотрел на меня долго, с прищуром — так сверяют лицо с памятью тридцатилетней давности. Видимо, всё же нашёл сходство: вдруг улыбнулся, широко и совсем не по возрасту.

— Ты сын Хальвара, — сказал он. И это был не вопрос.

— Да.

— Похож. — Он перевёл взгляд на мать, снова на меня. — На отца больше, чем на неё. Это ей повезло.

Мать фыркнула — коротко, почти против воли, — и я впервые за долгое время услышал, как она смеётся так, будто действительно позволяет себе это, а не просто изображает вежливость.

— Мешок, — сказал я.

— Что мешок?

— Вы его в навоз бросили.

Эйвинд обернулся.

Мешок лежал ровно там, куда он его отпустил, когда пошёл навстречу сестре, — то есть в самой середине кучи, оставленной, судя по всему, одним из тех котов.

Он сказал что-то короткое на чужом языке. Я не понял ни слова, но интонацию узнал бы где угодно.

И пошёл за мешком — быстрым шагом, каким ходят люди, которые уже смирились с тем, что дальше будет неприятно.

— Тридцать лет не был дома, — сказал он, возвращаясь и держа мешок на отлёте. — И первое, что мне тут говорят, — про навоз.

— Второе, — сказала мать. — Первое было «Эйвинд».

— Это ты сказала. А он — про навоз.

Люди Эйвинда — десятка два, судя по числу мешков и упряжек — разбивали лагерь чуть в стороне, там, где Асгейр указал место для союзных домов. Я разглядел среди них знаки клана, которые не смог опознать сразу. Союзники, как и было сказано.

— Ты пришёл с людьми клана Чёрного Плёса, — сказал я.

Узор я узнал не сразу. Вспомнил только, откуда: с карты побережья, что Брин нарисовал в мастерской прямо на стене. Земли на запад от нас, два дня пути по воде.

И вот тут я поймал себя на мысли, от которой стало неуютно.