Книга Погрешность, страница 35 – Э. Шрайбер

Сеть пришла пустая.

Совершенно пустая — не в том смысле, что в ней ничего не было, а в том, что она была нетронутая.

Ни водоросли, ни рачка, ни того слизистого налёта, который за ночь садится на любую снасть в живой воде.

Она вышла из воды такой же, какой в неё вошла.

Гейр держал её на весу и смотрел, и все мы смотрели, и никто ничего не сказал.

— Ставь снова, — сказал наконец Асгейр.

Гейр поставил. Никто не сказал ему, что смысла нет.

Ночью я не спал.

Дело не в тревоге. Точнее, не только в ней: я лежал и раскладывал по местам то, что у меня набралось, потому что по другому не умею.

Первое: рыбы нет почти месяц. Не мало — нет.

Второе: птицы сидят. Птица сидит, когда ей нечего есть в воде. Значит, рыбы нет не только у нас, а на всём участке, где эти птицы кормятся.

Третье: вода не движется. Это я мог бы и придумать — но Хравн сказал то же самое и независимо от меня, а Хравн не тот человек, который будет придумывать.

Четвёртое: сеть выходит чистой. Это было хуже всего.

Отсутствие рыбы — это отсутствие рыбы. Отсутствие налёта означает, что нет и того мелкого, невидимого, что живёт в любой воде и садится на любую верёвку.

Вода была не пустая. Пустая — это когда ушла рыба. Тут ушло и то, что ест рыба.

Пятое: лёд стоит ровной линией и ближе, чем должен.

Я лежал под парусиной, слушал, как дышат взрослые мужчины вокруг, и складывал это в одну картину.

Картина не складывалась.

То есть складывалась, но неправильно. Всякий раз, как я пытался соединить пункты, у меня выходило одно и то же.

Что-то большое пришло с севера и сожрало всё живое на пути, включая то, что не видно глазом.

Это был вывод из тех, за которые в посёлке смеются. Из тех, что произносит Гудрун, сидя на перевёрнутом ведре.

Я перепроверил трижды.

Проблема была в том, что все остальные объяснения — течение сменилось, вода прогрелась, косяк ушёл южнее — покрывали по два-три пункта из пяти. Ни одно не покрывало все пять.

А тот, который покрывал все пять, был безумным.

Я лежал и думал: вот момент, когда человек с методом должен признать, что метод дал результат, который ему не нравится. И что дальше с этим делать, метод не говорит.

Я попробовал зайти иначе — не «что это», а «что должно быть верно, если я прав».

Если с севера действительно что-то пришло, то оно движется. Значит, у него есть скорость.

Значит, пустая вода не стоит на месте, а ползёт вдоль берега. И её край можно найти, если пройти на юг и смотреть, где начнётся живая вода.

Это была проверяемая мысль. Первая за ночь.

Я обрадовался ей на несколько вдохов — ровно до того, как додумал до конца.

Потому что если край есть и его можно найти, то он с каждым днём будет ближе к посёлку. И тогда единственный способ проверить мою догадку — это дождаться, когда она проверит себя сама.

Больше я в ту ночь не спал.

Утром сеть пришла такой же.

Шестую мы сделали за полдня: там нужно было только заменить обе задние опоры, а не строить заново.

Домой мы пришли на пятый день.

Последний переход дался тяжело. Ветер зашёл с юга, идти пришлось на вёслах, и все семеро вымотались так, что разговоров не было вовсе.

Я сидел на банке, тянул весло вместе с Рольфом и в такт гребкам продолжал перебирать те же пять пунктов.

Голова, в отличие от рук, не устаёт от однообразия. Она от него, наоборот, разгоняется.