Книга Погрешность, страница 36 – Э. Шрайбер

За два часа до фьорда Асгейр сказал, ни к кому не обращаясь:

— Про лёд молчим.

— Почему? — спросил Рольф.

— Потому что мы не знаем, что мы видели. — Асгейр не повернул головы. — Сказать «лёд стоит неправильно» — это ничего не сказать. А в посёлке сейчас каждое слово подберут и понесут туда, куда им надо. Молчим, пока я не поговорю со старейшинами.

Он помолчал.

— Стейн.

— Да?

— Тебя это касается вдвое.

Я это и без него понимал.

Посёлок встретил нас не так, как встречают вернувшуюся артель.

Народу на причале было втрое больше обычного. Люди стояли группами и разговаривали вполголоса.

И оборачивались — не на нас, а мимо нас, на север, вдоль фьорда, будто проверяли, не идёт ли следом что-то ещё.

Рольф первым спрыгнул на настил.

— Что случилось?

Ответил Торкель. Он стоял ближе всех, и лицо у него было такое, какого я у него ни разу не видел.

— Лодка Скегги не вернулась, — сказал он. — Вторые сутки.

— Где ходили?

— На банке у Тюленьих камней. — Торкель помолчал. — Утром выбросило вёсла. Четыре весла, Асгейр. Все четыре — целые.

Целые вёсла.

Я стоял с мотком верёвки на плече и очень отчётливо понимал, почему это хуже, чем обломки.

Обломки означают шторм. Целые вёсла означают, что лодка не разбилась. Она просто перестала быть лодкой, а вёсла всплыли, потому что дерево всплывает всегда.

— Тела? — спросил Асгейр.

— Нет тел, — сказал Торкель.

Асгейр медлено положил инструмент на настил.

— Сколько их было?

— Четверо. Оба брата и двое с ними.

Братья Скегги.

Те самые, с которыми Рольф стоял на одном канате и которые, по его же словам, за всё это время не сказали ему ни слова.

Я оглянулся на Рольфа. Он стоял на настиле, всё ещё держа конец швартова, и лицо у него было пустое. Не потрясённое даже, а именно пустое.

— Я же шутил про них, — сказал он тихо. — Ещё месяц назад. Что они не умеют разговаривать.

— Рольф.

— Я не к тому. — Он мотнул головой. — Я просто... я же с ними на канате стоял. Всю жизнь.

Дальше по причалу кто-то начал спорить — громко, на два голоса, о том, идти ли завтра лодкам на промысел вообще.

Кто-то отвечал, что не пойти нельзя, конец сезона, Совет через неделю. Кто-то кричал, что до Совета ещё дожить надо.

За их спинами, у самого края настила, старуха Гудрун сидела на своём перевёрнутом ведре и смотрела на воду.

Она ничего не говорила.

В тот вечер это было страшнее всего, что она когда-либо говорила.

Дома отец не спрашивал про вышки.

Он сидел у очага, не занятый ничем, — и это само по себе было хуже любых слов, потому что за шестнадцать лет я ни разу не видел, чтобы он просто сидел.

— Ты видел вёсла? — спросил я.

— Видел.

— И что скажешь?

Он долго молчал.

— Скажу, что за тридцать лет я поднимал из воды всякое, — сказал он наконец. — И всякий раз мог сказать, что случилось. Шторм — понятно. Наскочили — понятно. Пьяные — тоже, к сожалению, понятно.

Он посмотрел в огонь.

— А сейчас не могу.

— Совет через неделю.

— Через неделю.

Отец усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого.

— И знаешь, что самое скверное? Что я думаю про Совет. Четверо погибли, а я сижу и думаю про то, как это ляжет на Совет. Вот до чего я себя довёл.

Мать подошла и молча положила руку ему на плечо. Он накрыл её ладонь своей.

Я ушёл к себе. Куртку повесил, аккуратно расправив рукава, и поймал себя на этом только у двери.