Книга Погрешность, страница 33 – Э. Шрайбер

— Три ночи назад я слышал что-то, — сказал он.

— Что ты слышал?

— Не знаю.

Он сказал это спокойно, без всякой попытки набить цену.

— Со стороны воды. Не зверь. Зверя я знаю всякого — и моржа знаю, и косатку, и медведя, если тот на льдине придёт. Это не зверем не было.

— А что тогда?

— Я говорю: не знаю. — Гест почесал бороду. — Похоже, как если что-то очень большое дышит. Медленно. Раз, наверное, в десять ударов сердца — вдох. Я лежал и считал.

Он сказал это буднично, и у меня по спине пошёл холод.

Человек услышал в темноте нечто необъяснимое — и лёг, и стал считать промежутки.

Я бы, наверное, сделал то же самое. Именно поэтому мне и стало не по себе.

— Долго слышал? — спросил я.

— До рассвета. — Гест посмотрел на меня. — Ты мальчик Хальвара, который дерево смотрит?

— Я.

— Ты в прошлый раз сказал, что у меня опору увело.

— Увело.

— Не бойся, я привязываюсь, — сказал он и, кажется, счёл разговор законченным.

Уже когда мы отходили, он вдруг добавил с настила, не повышая голоса:

— И огонь у меня всю ночь горел. Все три ночи. Оно на огонь не идёт.

— А если бы не горел? — крикнул Рольф.

Гест пожал плечами.

— Тогда я бы вам этого сейчас не рассказывал, — сказал он и пошёл наверх.

Работать начали с седьмой вышки — от дальней к ближней, чтобы, если погода испортится, не остаться отрезанными с недоделанной работой на самом краю.

Она оказалась даже хуже, чем я её запомнил и записал.

Раскос с моря отсутствовал, это я знал.

Но за месяц, прошедший с моего осмотра, кто-то ещё и вынул два клина из северной опоры. Вероятно, дозорный, которому не хватило дров и который решил, что от двух клиньев ничего не будет.

Я показал Асгейру.

Асгейр присел на корточки, потрогал пустые пазы, где раньше сидели клинья, и посмотрел вверх — туда, где на настиле последние месяцы по четверо суток кряду стоял живой человек.

Потом выругался. Коротко, но так, что Рольф уважительно присвистнул.

— На трёх опорах, — сказал Асгейр. — Из которых одна без раскоса. И все эти недели тут спал человек. Все эти недели он тут спал.

Он поднялся.

— Разбираем. До земли. Ставить будем заново. Стейн, ты у меня на разметке.

Мы работали три дня.

Земля под седьмой была плохой, да и не землей вовсе, щебень с глиной, и каждая яма к утру набирала воду.

Три дня слились в один: копали, тесали, ставили, выверяли по отвесу, ругались, ели холодное, спали по очереди в палатке из паруса. Хотя бы погода держалась.

Из всех этих дней в памяти осталось две вещи.

Первая — про то, что Асгейр всё-таки послушал Геста.

Мы не ночевали на вышке и не ночевали под ней. Отходили на четверть версты вглубь, за гряду, откуда воды не видно, и жгли огонь всю ночь.

Асгейр не объяснял почему, а никто и не спрашивал.

Вторая — про Хаука.

Хаук был плотником от Бродира, лет сорока, с руками вдвое шире моих и с той спокойной уверенностью в движениях, какая бывает только у людей, делавших одно и то же двадцать лет.

Первый день я его сторонился. Не из вражды, а из глупого предположения, что человек из Серого Паруса непременно должен относиться ко мне так же, как его старейшина.

Он относился ко мне как к подмастерью, который путается под ногами. А к вечеру второго дня — как к подмастерью, который путается под ногами меньше остальных.

— Слушай, — сказал он, когда мы вдвоём заводили на место вторую опору. — Держи ровнее. Нет, не так. Ты держишь её, будто она живая.