Книга Погрешность, страница 31 – Э. Шрайбер

— Спасибо.

— Я не хвалю. Я объясняю.

Она повернулась ко мне.

— Если на берег выйдет такой медведь, всё это тебе не поможет. Ни стойка, ни нож, ни четыре года. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда запомни второе. — Хельга встала. — Если такое случится, ты бежишь. Не помогаешь, не отвлекаешь, не изображаешь героя. Бежишь и кричишь громко, чтобы услышали те, кто может сделать хоть что-то. Это не трусость. Это твоя работа в такой ситуации, и она полезнее, чем твоё геройство.

— А если бежать некуда?

Она долго молчала.

— Тогда тебе очень не повезёт, — сказала она наконец. — И я хочу, чтобы ты знал это заранее, а не выяснял в момент.

Она пошла в дом.

— Хельга.

— М?

— Зачем тогда четыре года?

Она остановилась в дверях — тёмный силуэт на фоне тёплого света из горницы.

— Затем, что «очень не повезёт» — это не «никаких шансов», — сказала она. — Это два вдоха. Иногда двух вдохов хватает, чтобы кто-то успел добежать.

Дверь закрылась.

Я остался сидеть на поленнице ещё немного — в темноте, с гудящим от нагрузки плечом, — и по привычке начал раскладывать увиденное на части.

Хельга: двое врат, семь лет практики — три шага. Отец: трое врат, тридцать с лишним лет и три десятка драк, но без ежедневной работы — десять.

Значит, в дело идут по меньшей мере три вещи: сколько врат, сколько лет и насколько всерьёз. Три переменные вместо одной, которую я привык видеть.

А мастер на скале не укладывался вообще никуда.

Отец не считал шагов и сказал: дальше, чем могу докричаться. Пусть это будет двести шагов. Пусть триста.

Даже если Хельга преувеличила вдвое и там было сто — это всё равно не «в десять раз лучше отца». Это другой порядок.

Такого не бывает от одного лишь усердия. Втрое усерднее — это втрое, ну впятеро. Не в сто.

Хельга сказала: этаж. Она имела в виду, что это много.

Я имел в виду другое.

Если каждые следующие врата не прибавляют, а умножают, то шаги вообще не годятся в меру. Между третьими и, скажем, шестыми лежит тогда не разница, а провал, который снизу не измерить.

То есть настоящая шкала — не про шаги.

Она про этажи. А шаги — это просто то, чем меряют высоту снизу, стоя на земле.

Дальше не сходилось.

Кулачник за тридцать лет доходит до двух шагов. Мечник с теми же вратами за те же тридцать — до десяти, до пятнадцати. Разница впятеро, и не в этажах, а внутри одного этажа, при равном труде.

Такой разрыв не бывает от лени. Тридцать лет — это тридцать лет, и упёртых людей везде примерно поровну.

Значит, дело в самом методе.

И вот тут напрашивался вывод, до которого я додумался сразу и который тут же отбросил как заносчивый.

Если при одинаковом труде и одинаковых вратах результат отличается в пять раз, то одно из двух.

Либо у голых рук есть какой-то врождённый предел, о котором все знают и который я просто не могу вывести из первых принципов. Либо кулачники все эти столетия делают что-то не то.

Второе звучало нелепо. Школа Кулака существует не первое поколение. Если бы там был изъян в самом подходе, кто-нибудь за столетия его нашёл бы.

Я покрутил это ещё немного и не нашёл, куда пристроить.

Отложил в ту часть головы, куда складывал всё, что не сходится, и где к тому моменту уже лежали вторые врата без первых, ровная стена вместо двери и сто восемьдесят три бесполезных сочетания.