Книга Погрешность, страница 28 – Э. Шрайбер

Всё вместе заняло меньше одного вдоха.

Хельга опустила топор и обернулась. Она даже не запыхалась — только чуть покраснели скулы, как от быстрого шага в мороз.

— Ну?

— Два вопроса, — сказал я.

— Естественно.

— Как далеко достаёт?

— На три шага. У меня — на три. — Она подошла, вытирая лезвие о штанину. — У отца — на десять.

Я моргнул.

— На десять?

— На десять.

Хельга сказала это буднично, как говорят про чужой рост или чужой возраст.

— И он не воин, заметь. Он капитан. Тридцать лет с топором и три десятка настоящих драк, но он никогда не сидел днями на площадке, как сижу я. У него просто накопилось — годами, само собой, от того, что жизнь такая.

— А те, кто сидел?

Хельга помолчала.

— Про мастеров Хребта рассказывают всякое, — сказала она. — Отец видел одного. Давно, ещё до моего рождения, когда ходил с торговым обозом на юг.

— И?

— И говорит, что тот стоял на скале, а лодка, которую он разрубил, была внизу, у воды.

Она сказала это ровно, без придыхания.

— Отец не считал шагов. Он сказал так: «дальше, чем я могу докричаться».

Я попробовал приложить это к тому, что видел только что, и не смог.

— Это далеко не три шага.

— Это не три шага, — согласилась Хельга. — И не десять, и не тридцать. Это другое. Я такое даже представить не могу.

— От чего это зависит?

— От того, сколько ты работал. — Она пожала плечами. — Только и всего. Врата открылись — это не «стал сильным». Это как если тебе дали топор. Топор сам по себе ничего не рубит. Дальше ты десять лет учишься им махать, и всё это время он у тебя такой же, как в первый день. Меняешься только ты.

— То есть это ремесло.

— Это ремесло, — согласилась она. — Ровно как у тебя с деревом. Ты же не думаешь, что тебе вторые открылись — и всё, ты сразу мастер? Ты семь лет у Брина стружку метёшь.

Я об этом действительно не думал в таком ключе.

Я считал, что врата — это про то, есть у тебя доступ или нет. Что вся разница между мной и остальными — в одном-единственном разряде: ноль или единица.

Оказалось, единица — это только начало отсчёта. А дальше идёт вся та же самая скучная арифметика, что и в любом ремесле: часы, повторения, годы.

— Мне двадцать один, — сказала Хельга. — Врата у меня семь лет, и всего двое: первые и третьи. Три шага. Через десять лет будет пять или шесть, если не брошу заниматься сама.

— А у отца трое.

— Первые, вторые, третьи. — Она кивнула. — И вот это тоже считается, причём сильно. Каждые врата — не прибавка сбоку, а как будто у тебя весь дом стал на этаж выше. Я не понимаю до конца, как это устроено. Знаю только, что человек с четырьмя вратами и человек с тремя — это не «чуть сильнее», это уже разные уровни.

— Сколько их вообще бывает?

— А кто ж его знает. — Хельга пожала плечами. — В сагах поют, что много. Спроси у трёх стариков — назовут три разных числа и передерутся.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что мне это без надобности. — Она усмехнулась. — Я живьём видела до третьих. Отец видел одного, у которого их было явно больше трёх. Того самого мечника из Хребта.

— А сколько?

— А он не знает. И тот не сказал. Наверное четыре.

Она подобрала палку и повертела в пальцах.

— А выше — Ледяной Пик.

Хельга сказала это так, как говорят про место, о котором знают все и куда не ездит никто.

— Там школа. Настоящая, не то что у нас — постоял на площадке, помахал топором. Туда идут, чтобы стать сильнее по-настоящему, и оттуда выходят другими.