Книга Погрешность, страница 81 – Э. Шрайбер

Против: показания Кассия — он видел таких тварей двадцать два года назад, когда меня не было на свете. Замеры границы. Расчёт скорости.

Я разложил это по столбцам и понял, что мои доводы весят меньше.

Не потому, что они хуже. Потому что они требуют, чтобы человек посчитал, а даты — нет. Даты просто ложатся рядом, и всё.

И тут я дошёл до того места, куда шёл весь вечер и куда мне не хотелось идти.

Я спросил себя: а что, если согласиться.

Не по вере. Ради арифметики.

Одну ночь на лудах при отливе можно пережить. Я плаваю, я северянин, я знаю эти камни, там есть места, где стоишь по грудь.

Вода холодная, но одну ночь человек в холодной воде живёт, если не мечется и не сидит на месте.

Если я доживу до утра — обвинение снимается. Насовсем. И с отца снимается, и с матери, и с Хельги, у которой не работает рука.

И через полгода на Совете никто не сможет ничего сказать про дом Хальвара, потому что море уже сказало.

Одна ночь.

Я досчитал до этого места и остановился, потому что понял, что рассуждаю точно так же, как рассуждал Бродир, когда продавал лодку: ставлю всё, что есть, на один ход, потому что не вижу другого.

И ещё потому, что вспомнил четыре целых весла.

Лодка Скегги не разбилась. Она просто перестала быть лодкой.

В той воде сейчас не только холод.

Я лежал в темноте и понимал: мысль «одну ночь можно пережить» пришла мне в голову не от смелости.

А потому, что мне очень хотелось, чтобы у этой задачи было решение, которое зависит от меня.

Это, наверное, самое опасное, что может случиться с человеком, привыкшим считать: когда очень хочется определённого ответа, всегда находится расчёт, который к нему приводит.

Погрешность ложится в удобную сторону.

Я знал это про себя.

И всё равно пролежал до рассвета, пересчитывая, сколько на лудах при полной воде остаётся мест, где можно стоять.

Их было четыре.

Дощечки я отдал Кассию накануне вечером.

Их было пять. Посёлок целиком, все три спуска к воде, замеры проходов, старая насыпь над промоиной с южной стороны и расчёт: двенадцать ударов сердца, восемь гарпунов, если стоят четверо.

Он разбирал их долго — дольше, чем я ожидал, и это было приятно.

— Тут ошибка, — сказал он наконец.

— Где?

— Не в счёте. — Он положил палец на дощечку с насыпью. — Ты пишешь: четверо с гарпунами. А кто эти четверо? Ты их назвал по именам?

— Нет.

— Назови. — Кассий вернул дощечку. — Не потому, что это важно для дела. Потому что, когда у тебя завтра спросят «а кто будет стоять на насыпи», ты должен ответить именами, а не числами. Числа — это лишь замысел. А имена — это уже работа.

Я просидел с этим до середины ночи.

Четверо у насыпи. Торкель — гарпун, восемь шагов, лучший в посёлке. Асгейр — сам вызовется, его не надо спрашивать. Хаук от Серого Паруса — он стоял со мной на седьмой вышке, я думаю, он не откажется.

Четвёртым я хотел записать Свенна и сразу вычеркнул, потому что у него ребро.

Вписал Ольгерда.

Ольгерд с его сундуком, одержимым духом плохой просушки, который в бою у сараев стоял в горловине и подавал вперёд гарпуны.

Я долго смотрел на эти четыре имени и понял, почему Кассий велел их написать.

Пока это были лишь числа, я решал задачу.

Когда это стали имена, я начал отвечать за то, что решил, и за тех, кого выбрал.