Книга Погрешность, страница 84 – Э. Шрайбер

— Меня зовут Стейн, сын Хальвара, — сказал я. — Я не буду говорить, виноват я или нет. Мне всё равно никто не поверит.

В доме стало тихо.

— Я скажу про то, что умею.

И развернул дощечки.

Я говорил, наверное, четверть часа.

Про то, что тварь не отталкивается и не переносит вес — я мерил её два часа и видел на причале, — и поэтому ей всё равно, какой под ней грунт: галечник, камень, крутизна. По любому склону она пройдёт.

Но у неё есть длина, семь шагов и три четверти, и ширина, три с половиной локтя в плечах.

И поэтому узкое место остаётся для неё узким.

Про то, что в первый раз мы держали причал и она пришла на причал. А во второй они обошли причал и пошли берегом, потому что берег мы не держали.

И про то, что у посёлка всего три спуска к воде и все три можно закрыть.

Про южную тропу, четырнадцать шагов ширины, единственную, где закрыть нечем.

Про насыпь над промоиной, которую я два года назад просил перебрать и которую не перебрали.

— Её надо не чинить, — сказал я. — Её надо подрубить. С южной стороны, у третьей сваи. Она сложится внутрь, и получится провал в пять шагов глубиной и шесть поперёк.

— И что? — спросил кто-то. — Она перелезет.

— Перелезет, — согласился я. — Всем корпусом. Задирая перед и опуская зад. И на это ей понадобится около двенадцати ударов сердца, в течение которых она будет стоять на месте и не сможет ни рвануться, ни сместиться.

Я поднял глаза.

— Торкель кладёт гарпун с восьми шагов. Двенадцать ударов сердца — это восемь гарпунов, если стоят четверо. Стоять там могут Торкель, Асгейр, Хаук от Серого Паруса и Ольгерд.

Ольгерд, стоявший у самых дверей, вздрогнул и оглянулся, как будто позвали не его.

— Работы на полтора дня, — сказал я. — Шестеро с лопатами и топорами. Материала не надо, надо только ломать.

Я свернул дощечки.

— Вот всё, что я умею, — сказал я. — Больше у меня ничего нет.

Асгейр встал раньше, чем кто-либо успел ответить.

— Насыпь дрянь, — сказал он. — Это я подтверждаю. Он мне про неё говорил два года назад, я не сделал. Виноват.

Он сел.

Больше он ничего не сказал, и этого хватило.

Дальше заговорил Бродир.

— Я против платы кровью, — сказал он. — Я это уже говорил у себя во дворе и повторю здесь, при всех, чтобы потом не пересказывали.

Он говорил в свою обычную половину силы.

— Гуннар в своём праве, и я его понимаю, — сказал он. — У меня в этот раз тоже двое. Но я скажу так: обычай складывали в те времена, когда клан не умел ничего другого. А мы сегодня выслушали приезжего, который назвал место, где можно проверить, и мальчишку, который принёс план обороны южной тропы. Это больше, чем было у наших дедов. И если, имея это, мы всё равно пойдём вязать мальчишку на камни, то мы не обычай соблюдаем, а от страха прячемся.

Он сел.

По площади прошёл гул одобрения.

Я стоял на пороге и очень отчётливо понимал две вещи.

Первая: он только что спас мне жизнь, и говорил при этом правду, и говорил хорошо.

Вторая: он сделал это так, что теперь весь посёлок будет помнить, кто заступился за сына Хальвара, — и что Хальвар при этом не сказал ещё ни слова.

Отец встал последним.

Он говорил недолго.

— Я не буду спорить с Гуннаром, — сказал он. — У него горе, и я тридцать лет знаю его дом. Я скажу одно, и повторять не стану.

Он обвёл длинный дом взглядом.