Книга Погрешность, страница 87 – Э. Шрайбер

— Собирался, — признал я.

Отец усмехнулся.

— Я бы пошёл, — сказал он. — Ты это хотел спросить. Да. Пошёл бы.

— Зачем?

— А ты бы не пошёл?

Я хотел ответить сразу и не смог.

Потому что честный ответ был «не знаю», и мне было шестнадцать лет, и я в первый раз в жизни столкнулся с вопросом, на который у меня не было ни расчёта, ни метода, ни даже мнения.

— Вот и не спрашивай, — сказал отец.

Он постоял ещё немного.

— Завтра с рассветом на насыпь, — сказал он. — Ты старшим по работе. Асгейр согласился.

— Я?

— Ты придумал — ты и веди. — Он пошёл к дому. — И вот что, Стейн.

— Да.

— Ты сегодня хорошо говорил, — сказал отец. — Я, если честно, не думал, что ты вообще выйдешь.

Он зашёл в дом.

Я остался во дворе.

Было тихо, и с воды тянуло холодом, и до прихода мёртвой воды оставалось семь дней.

Это был последний спокойный вечер в моей жизни.

Я тогда, разумеется, этого не знал.

Насыпь рубили три дня.

Я говорил — полтора. Я ошибся вдвое, и это была моя первая ошибка в должности старшего по работе, о которой мне сообщили немедленно и все сразу.

— Полтора дня, — сказал Асгейр, глядя на разрытый склон к концу первого. — Ты сказал полтора.

— Я считал по объёму грунта.

— А считать надо по людям, — сказал Асгейр. — Люди, Стейн, устают, спорят и ходят обедать. Заложи треть сверху и никогда не ошибёшься больше чем на день.

Он сказал это без всякого раздражения — так же, как говорил бы про сырость доски, — и пошёл вниз.

Я записал.

Про то, каково это — первый раз в жизни распоряжаться взрослыми мужчинами, — стоит сказать отдельно, потому что оказалось совсем не так, как я себе представлял.

Я думал, будет тяжело заставить.

Заставлять не пришлось ни разу.

Пришло девять человек вместо шести.

Пришли, потому что накануне при всём Совете было сказано, что делать. И потому что делать больше было нечего: лодки не выходили, промысла не было, а сидеть по дворам и ждать людям тяжелее, чем копать.

Тяжело оказалось другое.

Тяжело было отвечать на вопросы.

«А почему с южной стороны, а не с северной?» «А если сложится не так?» «А сколько она провисит, пока не осыплется совсем?» «А если дождь?»

И на каждый вопрос надо было отвечать сразу, вслух, при девяти взрослых людях, из которых шестеро старше меня вдвое.

И отвечать не «я так посчитал», а объяснять. Человеку, который держит лопату, нужно понимать, зачем он ею машет, иначе он будет махать плохо.

К концу второго дня я охрип.

К концу третьего заметил, что вопросов почти не задают.

Гуннар пришёл, как и обещал.

Он появился на рассвете первого дня, с лопатой на плече, встал в общий ряд и за три дня не сказал мне ни одного лишнего слова.

Работал хорошо и молча — тем ровным манером, каким работают люди, привыкшие делать много и не быстро.

На второй день, когда мы вдвоём выбирали грунт из-под третьей сваи, он вдруг спросил:

— А ты почему решил, что она сложится внутрь, а не наружу?

— Потому что сваи вбиты с наклоном к склону, — сказал я. — Они всю жизнь держат насыпь от сползания вниз. Если убрать опору снизу, вся масса пойдёт туда, куда её тянет, а тянет её вниз и внутрь.

Гуннар подумал.

— Складно, — сказал он.

И больше не спрашивал.

Я потом сообразил, что это было то же самое слово, которое он сказал мне у колодца, — «складно говоришь», — и что тогда оно значило одно, а теперь другое.