Книга Погрешность, страница 89 – Э. Шрайбер

Потом ещё раз: на третий раз выяснилось, что Ольгерд и Хаук стоят так, что при броске один задевает другого древком.

Отрабатывали шесть раз.

На пятом Торкель сказал:

— Хватит уже.

— Не хватит, — сказал я.

— Мальчик.

— Не хватит, — повторил я. — Если мы делаем это в шестой раз при свете и налегке, то в темноте, с мокрыми руками и когда орут, мы сделаем это как в третий. А третий был плохой.

Торкель посмотрел на меня, посмотрел на Асгейра, ничего не сказал и встал на место.

Отработали шестой.

На третий раз я придумал ещё одну вещь, за которую мне потом было и стыдно, и не стыдно одновременно.

Я велел им отрабатывать в темноте.

Не в сумерках — в настоящей темноте, за полночь, при одном факеле у ямы и без факелов у людей. Пришлось будить. Ругались все, кроме Асгейра, который молча встал первым и этим закрыл вопрос.

Выяснилось вот что.

При свете четверо стояли ровно и бросали хорошо.

В темноте Ольгерд не увидел края ямы и подошёл на два шага ближе, чем надо. А два шага у той ямы означают, что при промахе ты не отступишь: за спиной ничего.

Мы вбили колышки. Четыре штуки, по одному на каждого, обвязали белой тряпкой.

— Носком чувствуешь колышек — значит, стоишь правильно, — сказал я. — Смотреть не надо. Ногой.

Хаук хмыкнул.

— Как на палубе, — сказал он.

— Как на палубе, — согласился я.

И вот тут они впервые перестали смотреть на меня как на мальчишку, который что-то там насчитал.

Не потому, что я оказался умным. Потому что я сказал им вещь на их языке.

Свенн стоял пятым.

Ребро у него не срослось — Уна прямо сказала, что не срослось и до зимы не срастётся, — но гарпун он держал, и держал уверенно.

Один раз он взялся не так, дёрнулся и побелел.

Я это увидел и ничего не сказал.

Он потом сам подошёл.

— Ты видел.

— Видел.

— И?

— И ты сказал, что если ребро не пустит — уйдёшь сам, — сказал я. — Я тебе поверил. Проверять не буду.

Свенн постоял, кивнул и ушёл.

Хельга, сидевшая на камне выше по склону — ей нельзя было ходить, а она ходила, — проводила его взглядом.

— Он тебя боится, — сказала она.

— Меня?

— Не тебя. Того, что ты про него думаешь. — Она поморщилась, устраивая руку. — Это, братец, страшнее.

Она помолчала.

— И вот ещё что, — сказала она. — Ты сегодня Торкелю сказал, что шестой раз нужен затем, чтобы в темноте вышло как в третий.

— Сказал.

— Я тебе это четыре года говорю, — сказала Хельга. — Слово в слово. Я думала, ты не слушал.

— Слушал.

— Ага. — Она отвернулась к яме. — Только раньше ты слушал и спорил, а теперь берёшь и повторяешь чужим людям как своё.

— Извини.

— Дурак, — сказала Хельга. — Это я тебя хвалю.

Последние два вечера были странно тихие.

Не спокойные — тихие. Люди возвращались с работ, ели и ложились рано, и с темнотой посёлок будто вжимался в склон.

Ночная стража у длинного дома стояла уже не по двое, а по четверо. Её никто не назначал: приходили сами.

Мать в те дни делала запасы.

Не еды — воды. Она натаскала полную бочку и три ведра и держала их у входа, и когда я спросил зачем, ответила коротко:

— Огонь.

Я не сразу понял.

— Если они дойдут до домов, кто-нибудь опрокинет лампу, — сказала мать. — Так всегда бывает. Тварь тварью, а сгорим сами.

Я об этом не подумал ни разу.

Я три дня считал длину, ширину и удары сердца — и ни разу не подумал про опрокинутую лампу, а женщина, которая за всю жизнь не открыла ни одних врат и не сделала ни одного замера, подумала.