Книга Погрешность, страница 86 – Э. Шрайбер

Оба счёта были верные.

Раньше мне казалось, что если разложить любую вещь на числа, она станет понятнее.

В тот день я впервые обнаружил, что бывают вещи, которые от этого становятся только хуже. Оба ответа остаются правдой, и ни один не отменяет другой.

Свенн догнал меня на верхней улице.

Он ходил уже сам, но медленно, и на подъёме ему было тяжело.

— Стой, — сказал он.

Я остановился.

— Насыпь, — сказал Свенн. — Ты назвал четверых. Меня там нет.

— У тебя ребро.

— К послезавтра срастётся.

— Не срастётся.

— Срастётся достаточно, — сказал он с раздражением. — Мне не мешки таскать. Мне гарпун держать.

Я посмотрел на него.

Месяц назад он объяснял мне у сушильных навесов, что всё решается, если ты не жалеешь себя, и что он три часа стоял на льду и отморозил два пальца.

Теперь он стоял передо мной, перекошенный, с зашитой бровью, и просился в мой расчёт.

— Свенн.

— Что.

— Ты понимаешь, что я вписал Ольгерда?

— Понимаю.

— Ольгерда. Который третий год чинит сундук.

— И правильно вписал, — сказал Свенн. — Ольгерд у сараев в третьем ряду стоял и гарпуны подавал, я его видел. Он не побежит.

Он помолчал.

— А я побегу? — спросил он.

— Ты не побежишь. Ты умрёшь.

Свенн засмеялся — коротко и сразу оборвал, из-за ребра.

— Слушай, — сказал он. — Я тебя шестнадцать лет считал никем. Ты про это знаешь, я знаю, что ты знаешь, и я не собираюсь тут ходить и извиняться, потому что от извинений никому легче не станет.

— Я не жду.

— Я знаю, что не ждёшь. Это и бесит. — Он поморщился и перехватился за стену. — Ты сегодня встал на пороге и при всех объяснял, где у твари слабое место и почему у неё лишние рёбра. А я в это время стоял и думал, что за два месяца ни разу не спросил, чем ты вообще занят.

Он оттолкнулся от стены.

— Впиши меня пятым, — сказал он. — Не вместо. Пятым. Если ребро не пустит — сам уйду, слова не скажу.

Я подумал.

— Хорошо, — сказал я. — Пятым.

— Вот и ладно.

Он побрёл дальше вверх по улице, и на середине подъёма ему пришлось остановиться и постоять.

Я не пошёл помогать. Я примерно представлял, что бы он на это ответил.

Про то, что было потом дома, рассказывать почти нечего, и в этом всё дело.

Мы просто ужинали.

Мать сварила похлёбку и достала остатки мёда-хмеля — того, что берегут на праздники, — и сказала, что если беречь дальше, то он скиснет. Никто не стал спорить.

Хельгу усадили ближе к очагу и подложили под спину свёрнутый плащ. Она ворчала, что не калека, и ела правой рукой очень медленно, и один раз уронила ложку, и никто на это не посмотрел.

Отец рассказывал, как в молодости ходил с обозом на юг и как их там кормили какой-то южной кашей с маслом, от которой всю обратную дорогу мутило троих из шести.

Мать рассказала сагу — не про Хравна Одноглазого, а другую, короткую, про то, как жена рыбака переспорила зиму. Я эту сагу слышал, наверное, раз двадцать и всё равно слушал до конца.

Хельга сказала, что если завтра рубить насыпь, то её надо сначала обвязать сверху, а то съедет не туда.

Я сказал, что уже подумал об этом.

Она сказала: «Ну хоть чему-то я тебя научила».

Поздно вечером, когда все легли, отец вышел во двор, и я вышел за ним.

Он стоял и смотрел на фьорд.

— Не спрашивай, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я не собирался.

— Собирался.

Я помолчал.