Книга Развод. Пышка и кавказец-мажор, страница 7 – Лина Браун

— Я хочу попробовать ваш новый десерт, — говорит он.

— Вы не знаете, есть ли у меня новый десерт.

— Есть. Вы делаете новый десерт каждый день. Вы просыпаетесь в пять утра и колдуете над тестом, как будто от этого зависит ваша жизнь. В понедельник был брауни, во вторник миндальный круассан, в среду творожная запеканка, в четверг лимонный тарт, пятницу я пропустил. Сегодня суббота. Что сегодня?

Я смотрю на него.

— Откуда вы знаете, что я делала в понедельник?

— Ваша коллега очень разговорчива.

Ольга. Чёрт бы побрал эту девчонку. Когда только успела? Он был здесь всего два раза. Успел. Он вообще производит впечатление человека, который привык получать информацию быстро и без лишних движений.

— Сегодня медовик, — говорю я. — Имбирное печенье. Штрудель.

— Штрудель. Я возьму два куска.

— Вы меня разорите.

— Я заплачу в десять раз больше, если вы сядете со мной.

Я застываю.

— Просто посидите, — добавляет он. — Пять минут. Я съем штрудель, вы расскажете, почему у вас такой вид, будто вы не спали три дня.

— Я не обсуждаю личное с клиентами.

— Тогда просто посидите молча. Мне всё равно.

Он достаёт кошелёк. Я пробиваю чек. Руки не слушаются, но он делает вид, что не замечает.

Я отдаю ему чашку с американо и тарелку со штруделем. Он берёт всё это и идёт к столику у окна. Останавливается на полпути.

— Марина. Идите сюда.

Это не просьба. И не приказ. Просто утверждение, которое не предполагает отказа.

Я смотрю на пустую кофейню. На дверь — Ольга должна вернуться с минуты на минуту. На часы — до закрытия ещё четыре часа. На него. На его спину, широкую и неподвижную, в тёмном свитере.

Я выключаю кофемашину. Снимаю фартук. И иду.

Сажусь напротив него, и это ощущается как прыжок с обрыва.

Столик у окна маленький — для одной чашки кофе и телефона, не для двоих. Наши локти почти соприкасаются, когда он двигает тарелку со штруделем на середину. Тепло его руки я чувствую за несколько сантиметров от своей. Мне хочется отодвинуться, но там стена, я в ловушке. Или не хочется отодвигаться.

— Ты не ешь свой штрудель, — говорит он.

— У меня перерыв через два часа.

— Я не просил тебя есть. Я спросил, почему ты не ешь.

— Потому что я толстая, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Сказала. Прямо. В лицо незнакомому мужчине, который смотрит на меня так, будто я единственная женщина в этой кофейне. Я закрываю глаза на секунду и открываю снова.

Эльмар не улыбается. Не хмурится. Его лицо остаётся неподвижным, и это давит сильнее, чем если бы он засмеялся.

— Кто тебе сказал эту глупость? — спрашивает он тихо.

— Зеркало. И бывший муж. И вся моя жизнь.

Он отрезает кусочек штруделя вилкой. Подносит ко рту. Жуёт медленно, не убирая взгляда. Я смотрю, как двигаются его челюсти, как он проглатывает и на секунду прижимает язык к нёбу — будто запоминает вкус.

— Твой бывший муж — идиот, — говорит он.

— Это не новость.

— Я не закончил. Твой бывший муж — идиот не потому, что он тебя бросил или обидел. Я не знаю этой истории. Мне всё равно. Он идиот, потому что заставил тебя стыдиться своего тела.

— Я и до него стыдилась.

— А он сделал только хуже.

Я молчу. Он прав. И это обидно.

В дверях появляется Оля — с сигаретой в руке, мокрыми волосами (дождь на улице) и раскрытым ртом, потому что она видит меня. За столиком. Без фартука. С Эльмаром.