Книга Не та жена. Новые ростки после измены, страница 40 – Аглая Северская

Марина смотрела в темноте комнаты. Фитолампы выключены, растения едва угадываются силуэты. За окном — фонарь, снег, обычная московская ночь, которая ничего не знает.

— Светлана Юрьевна, — сказала она тихо. — Он в порядке?

Пауза. Долгая. Такая долгая, что Марина чувствовала ее физически.

— Физически — да, — сказал адвокат. — Это всё, что я знаю.

Они попрощались. Марина убрала телефон.

Она не легла.

Просто сидела на краю кровати — спина прямая, руки на коленях, как человек, который ждёт чего-то ещё не значимого. За окнами продолжался снег. Мелкий, настойчивый, равнодушный.

Он в порядке.

Она прокрутила это внутри — медленно, честно, не торопясь с выводами. Почему она спросила. Зачем ей это. Они расстались, он обманывал ее годами, она сегодня сопровождала газеты, которые закрыли эти пятнадцать лет. И всё равно спросила.

Мама была права. Пятнадцать лет не выделяются.

Это не значило, что она его любила сейчас. Это не значило, что ей было ему жаль — по крайней мере, не в том смысле, в котором жалость требует действия. Это значило только то, что значило: он был частью ее жизни очень долго. Когда с человеком что-то происходит — даже с таким — что-то в тебе откликается. Это не слабость. Это просто человеческое.

Она показала себе это ощущение.

Посидела с этим несколько минут.

Потом встала.

Пошла на кухню — не потому, что хотела есть или пить, просто нужно было двигаться. Налила воду, встала у окна. Двор внизу был пустым, только фонарь, снег и одна припаркованная машина с заснеженной крышей.

Она думала о том, что сказала Светлана Юрьевна: ваше имя становится весомее.

Это означает, что эксперты будут смотреть на нее иначе. Не как на свидетеля, которого надо опросить и отпустить. Как на человека, который был рядом достаточно долго, чтобы знать. Или не знаю — но это тоже нужно найти.

Она не боялась этого. Ей было нечего скрывать — это она знала точно, в той части себя, где правда живёт отдельно от страха. Она не знала о схеме. Она подписала документы, которые не читала, потому что доверяла. Это ненормально. Это было глупостью — наивностью, слепотой, называя как хочешь — но не соучастием.

И всё равно — где-то в животе тянуло. То холодное фоновое, что жило там с самого начала, иногда почти исчезало и вот снова.

Марина поставила стакан. Посмотрела на свои руки — обычные руки, со следами земли под одной ногой, которую она не до конца отмыла сегодня. Руки человека, который занимается растениями. Не схемами. Растениями.

Она напомнила себе об этом намеренно.

В четыре утра она всё-таки легла.

Не потому, что хотелось спать — потому что понял, что сидит на кухне, и думал, и те же мысли по кругу не думали, это просто одни крутили колесо. Она легла, вытянулась, закрыла глаза.

В темноте было тихо.

Она думала о Громове — и поймала себя на этой мысли с каким-то странным спокойствием. Он уже знает. Конечно знает — он следователь, Игорь, это его работа, его дело, его ночь так же, как и её. Может быть прямо сейчас он сидит в каком-то кабинете с документами и кофе и думает о том, что дело сдвинулось.

Может быть мысли о ней.

Она не стала додумывать это дальше. Просто осталась, как есть — как о волшебном цветке в стакане воды, не требующем, чтобы он расцвёл время раньше.

Антуриум стоял в темноте в двух шагах.