— Спасибо за заботу, Ольга Сергеевна, — спокойно, ровным и уверенным голосом
ответила я, глядя прямо в глаза учительнице. — Но я предпочитаю ходить пешком.
Моцион на свежем воздухе очень полезен для цвета лица. Как видите, мне это идет
на пользу.
Я перевела взгляд на Макара. Он сглотнул, его кадык судорожно дернулся под
воротником модной куртки.
— А тебе, Макар Егорович, я бы посоветовала быть аккуратнее на дороге. Снег
мокрый, скользко, а резина на твоем пикапе… точнее, на этой новой машине,
кажется, совсем лысая. Будет жаль, если такая красивая и дорогая игрушка
пострадает из-за твоей халатности.
Макар шумно выдохнул сквозь зубы. Его лицо мгновенно налилось багровой краской —
точно так же, как вчера на кухне. Он понял, что его попытка унизить меня
провалилась с треском. Что я не просто не сломалась — я стала лучше, свободнее и
красивее без него. И эта моя независимость била по его мужскому эго сильнее
любых скандалов.
— Поехали, Макар! — раздраженно дернула его за рукав Ольга, заметив, как муж
завороженно смотрит на бывшую жену. — Мы опаздываем!
Макар резко нажал на газ. Красный седан взревел мотором, пробуксовал на мокром
снегу, обдав обочину грязными брызгами, и умчался в сторону трассы, бешено виляя
задом.
Я посмотрела им вслед. Грязные брызги даже не долетели до моего лавандового
костюма.
Я застегнула пальто, поправила белый пуховый платок и пошла дальше к магазину.
Шаг мой был легким, уверенным, а на губах блуждала мягкая, спокойная улыбка.
Макар думал, что лишил меня всего. Но на самом деле он просто освободил меня от
себя. И эта свобода была самым ценным подарком, который я когда-либо получала в
жизни. Твой обратный отсчет запущен, Макар Егорович. Посмотрим, как ты запоешь
без своей «ломовой лошади», когда придет время платить по счетам.
(от лица Давида)
В моей столярной мастерской пахло сухим деревом, сосновой смолой, машинным
маслом и холодным металлом. Этот плотный, сугубо мужской запах всегда действовал
на меня успокаивающе. Я любил возиться с деревом — оно, в отличие от людей,
никогда не лгало. Если ты ошибся в расчетах, дерево просто треснет, но не станет
улыбаться тебе в лицо, пряча нож за спиной.
Я стоял у широкого окна, выходящего на заснеженную улицу, и лениво протирал
ветошью детали нового дизельного генератора. На улице летел редкий, крупный
снег. Из-за угла показалась знакомая фигура.
Это был Антон.
Сын Лизы шел из школы, низко опустив голову и безучастно пиная носком ботинка
пушистые сугробы. На нем была старая школьная куртка, которая явно стала ему
мала в рукавах, а его походка выражала такую глубокую, тяжелую тоску, что у меня
сжалось сердце. Парень явно страдал. Переезд из просторного отцовского дома в
полуразрушенную избу, шепот за спиной в школе, крушение привычного мира — для
четырнадцатилетнего подростка это был колоссальный удар.
Я знал, что читать ему нотации или жалостливо хлопать по плечу бессмысленно. В
этом возрасте парни не терпят жалости. Им нужно другое — уважение, дело и
ощущение собственной силы.
Я накинул куртку, вышел на крыльцо и окликнул его:
— Антон! Зайди на минуту, помощь твоя нужна!
Парень вздрогнул, поднял голову. На его лице отразилось минутное колебание, но
он всё же свернул к моей калитке. Вошел в мастерскую робко, шмыгая носом и пряча
руки в карманы куртки. Его глаза мгновенно зацепились за идеальный порядок на
моих верстаках: немецкие наборы инструментов, аккуратно развешанные пилы,
новенький генератор на станине. После запущенного гаража его отца, где
инструменты вечно валялись в грязи, моя мастерская, должно быть, показалась ему
операционной.
