Книга Бродский, Басманова, третий, страница 104 – Рамиль Халиков

— Укройся. Холодно, — сказал Дмитрий.

Скрылись под толстым слоем старого ватного одеяла. Надежная граница, ограждающая то ли плоть от холодного воздуха, то ли чистоту атмосферы — от порочного сплетения телес.

— Если ты преступница, то и я с тобой. Теперь мы в одной камере.

— Да.

— Не оставляй меня одного.

— Что ты сказал?

— Не оставляй. Только не теперь, после того, что было. И того, что предстоит.

— Не оставлю. А что будет?

— Буря, будет буря!

И сразу следом, на тон выше, почти захлебываясь в чувствах, он сказал:

— Люблю тебя.

— Еще нет, — откликнулась неохотно, вяло. — Рано…

— Что? Что ты сказала?

— Рано, рано.

— Нет, я сейчас люблю! — сказал на тонкой грани обиды. — И вчера любил.

Получилась какая-то странная, нелепая фраза — почувствовали это оба — с соединением двух времен, как будто любовь может распадаться на дни. Если так, любовь ли это?

— Да. Хорошо, — сказала Марина.

— А ты меня? Любишь? — спросил почти на грани отчаяния.

— Да! Люблю! — протянула в легком наслаждении. Знала, что лжет, но было даже приятно — лгать на хмельную голову. Обманывать не только его, но и прежде всего — себя саму.

1.

Год 1964-й начался с измен, холода и обвинений — а после не проходило ощущение, будто надолго застряла в том январе.

Приснился Иосиф — совсем некстати, совсем. Веселился в шумной новогодней компании, не глядя в ее сторону, будто она и не с ним — а она и не с ним. Уже не с ним. Когда попросили прочитать стихи, ухмыльнулся и дурашливо замяукал, к восторгу присутствующих, в поступательном ритме своих стихов…

Тут она проснулась. Совершенно вне похмелья — чистая, ясная, но тревожная голова. На подоконнике, спиной к ней, сидел, словно статуэтка, черно-белый кот, молчаливо смотрел в бело-черное же окно. Он ли сейчас мяукал? Повернула лицо — Дмитрий, почти сдав ей общее одеяло, спал, свернувшись в калачик, с побелевшим от холода лицом, крепко сжав зубы. Стало вдруг жалко — его, себя, всех. Следом, без перехода — возникло страстное желание уехать отсюда немедленно, тайком, одной. Но в комнатах дачи уже шумел похмельный народ, звякали тарелки, хохотал басовито мужской голос — уйти незаметно не выйдет. Пройти одной сквозь строй осуждающих взглядов — немыслимо. Разбудить ли? Нерешительно ткнула Бобышева в плечо. Спит, не добудиться… Легла на подушку, рассматривала его лицо. Чувствуя во рту вкус его поцелуев — горький вкус предательства и измены, но сладкий вкус обретения своего пути. Вспомнила, как овладел ею в ночь; как после владела им уже сама. Как сокрушила, погрузила его в себя: растерянный и даже жалкий, он дергался в ней, неуверенными движениями, словно слепой нащупывает дорогу. Как замер в конце, вытянулся солдатиком в струну, и веки задрожали — беспомощный, готовый от изнеможения завалиться куда-то в сторону. Но она мягко удерживала его в бедрах, как мать, прижимая голову к груди.

Вскоре проснулся и сам — должно быть, от изучающего взгляда. Улыбнулся славной, совершенно славянской улыбкой, что так понравилась бы и ее родителям. Кот мягко сиганул с подоконника. Будто сдавая сторожевую вахту, прошествовал к приоткрытой двери, словно кусок шерсти вытек в узкую щель.

— Что же теперь будет, Митя?

Впервые, впервые назвала его словно ребенка — Митя. И стало страшно, припала к его груди — обнял, прижал к себе. Ответил отважно: