Книга Бродский, Басманова, третий, страница 78 – Рамиль Халиков

— Вот здесь я и существую, — сказала Марина.

Бобышев огляделся, окончательно утверждаясь в квартире:

— Такое впечатление, будто каждая вещь в вашем закутке уменьшена, почти игрушечна… По сравнению с теми, что в зале. — И вдруг спросил: — Вы несчастливы?

— Почему вы спросили?

— Вы нехорошо выразились минутой назад — существую.

— А как надо?

— Живу. Надо говорить — живу.

— Живу? Не знаю. Кажется, так говорить еще рано. Не заслужила.

— Но вы молоды, прекрасны. Талантливы. Любите и любимы, наконец. Что еще нужно, чтобы сказать про себя — живу?

— Утверждать, что состоялась как художник, я пока не могу. А касаемо отношений с Иосифом, моего, так сказать, биологического счастья… Разве можно из этого делать вывод о жизненном благополучии? Я мыслю о большем. Сказать «я живу» может только человек, который в своей жизни совершил что-то значимое. — Говорила, и сама чувствовала, что голос обретает почти идеологическую твердость — что же, пусть. — Что-то действительно важное, какой-то поступок. И не для себя. Для других, для общества. Так что… Нет, Дмитрий. Пока что я — не живу. А именно существую.

— И когда?

— Что — когда?

— Когда ожидать изменения статуса — на «живу»?

Ответила просто:

— Надеюсь, это когда-то случится.

Взошла под арку, вытащив несколько папок, сошла обратно в зал. Его живейшее любопытство конечно же было искусственным — и все же разложила акварели по овальному столу. Вот трамвай под номером сорок, застрявший на заснеженном проспекте.

— Кировский, конечно? — спросил Бобышев.

Кивнула — коротко, косо, стеснительно. Город, изображенный на картине, был занесен снегом, мягко сокрывшем дома, обкрадывавшим контуры редких людских фигурок. Железный агрегат смотрелся так, словно застрял не на городской улице, а где-нибудь в чистом поле. Осторожно коснувшись сугроба, Дмитрий уточнил:

— Белила? Вы даже снег подаете белилами? Но ведь лист и без того белый?

На другом рисунке была женщина в красном, она шла по вечернему городу широким шагом, увлекая за собой оранжевую дочь. Угол следующего изображения протыкал желтый шпиль Петропавловского собора, обвязанный лентой голубой Невы. В тугих волнах застрял маленький кораблик — ему трудно, но он идет и идет вперед. А вот черная фигурка, спешащая по вечерней мостовой, и рядом, по тротуару, бежит ее короткая черная тень, покорная, как собака — акварель, взгляд сверху. И если человек был неузнаваем, то тротуар вполне — его камни вели к Театральной площади.

На этих изображениях взрослые были со смутными лицами, как бы отвернувшиеся от художника — желающие, чтобы их оставили в покое. И только дети — на рисунках их было много — были все как один с лицами открытыми, ясными.

Наконец, гость задержался взглядом на особом рисунке. Задержался, потому что Марина и сама смотрела на него с мягкостью. На листе угадывался розовый дом, рисованный нежно, смутно, выступающий из бумаги, как из сна.

— Кажется, узнаю. Это ведь та самая дача Бергов? Я прав?

Взглянула на него тревожным взглядом, сказала:

— А теперь мы будем пить чай.

Словно прозвенел колокольчик, в комнату тут же вошла мама с подносом — на нем стояли чашки и сладости.

Напиток уже остывал. Дмитрий вдруг сказал:

— Должен предупредить: Иосиф знает о моем визите.

Пожала плечами: