Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
— Еду в Москву, — пояснил он. — И даже не еду: бегу. Бегу! Машинально присела на кровать, вживаясь в новую реальность. Слабо вспыхнув, погасли перед глазами огни Нового года: а ведь собирались отмечать вместе. — Они уже назначили суд, Марина! Отец мрачнее тучи. Скандалы дома каждый день. Даже не могу сказать, от кого бегу больше — от врагов или от своих. — Что еще за суд? — Пока общественный. Приходили активисты, вручили за подписью какую-то бумажку, требовали присутствия. Ну ты же знаешь — нагонят в зал юношей с заводов. Комсомол будет учить меня жизни… Требовать, чтобы я, так сказать, маршировал с ними в общем строю. Бродский гневно швырял вещи в сумку. — Но дело даже не в суде… Я бы может и пришел, но дата! Дата, на которую он назначен! — И на какую же? — Двадцать пятое декабря! Двадцать пятое декабря! Повторил дважды, вскипая. — Думаешь, это случайно? О, нет! Случайного здесь нет ничего. Я догадываюсь, с датой Лернер, наверняка, подсуетился. Привет, так сказать, поэту, написавшему «Рождественский романс». Иосиф замер в задумчивости, держа в руках кипу рукописей, только что вынутых им из ящика стола. — Как думаешь? Могут они провести обыск, пока меня нет? Он с нажимом выделил «они» — слово, описывающее сейчас весь тот враждебный внешний мир, вдруг яростно и бессмысленно ополчившийся против него. — Договорился было отдать рукописи на сохранение, и вот теперь сомневаюсь: правильно ли я делаю? Иосиф принялся вновь озабочено копаться в своих бумагах, словно не замечая ее присутствия. — Так к кому ты едешь? И что будешь делать? — спросила Марина. — Там, в Москве? Он с недоверием и с каким-то удивлением оглядывал лист бумаги, исписанный собственным почерком. — Решено — отлежусь в психушке. — В психушке? — Да, а что? Кампанелла спасся от костра, разыграв безумие. — Но это не опасно? Тебя там залечат! — Опасно? Нет-нет. У друзей там знакомый врач. — Но почему именно сейчас? Ведь Новый год… Думала, встретим его вместе… — Вместе? Марина, — почти отчеканил, — Новый год лучше встретить с психами, чем с зэками. — Не думаю, что тебя соберутся арестовывать вот так, под Новый год. Вот после Нового Года… — Так ты уже и передачки собралась мне носить? — перебив, едко спросил Иосиф. — Не рановато ли? Тон Иосифа ее задел, к горлу подкатил комок. Поспешно встала, подошла к окну. Чувствовала за спиной возню — Иосиф запихивал в сумку дорожные принадлежности — и даже движения у него были нервные, как у совершенно готового психа. Смотрела, успокаиваясь, за окно, на площадь с Преображенским собором. По правую сторону уличный знак кругового движения. Три быстрые змейки-стрелки гнались друг за другом вкруг, безжалостно жаля в хвост одна другую: бесконечное, бессмысленное круговое движение, вечный тупик. Все так. Еще один Новый Год, затем следующий. Затем еще и еще — и вот она, усталая жена, приходит домой после работы; Иосиф же постарел, раздражен, с удивлением вглядывается в лист бумаги, исписанный собственным же почерком — он ли это написал?! Где, на каких бумажных равнинах остался его талант? Вспомнилось, как Иосиф увлеченно рассказывал про собор: построен для гвардейцев Преображенского полка. Обычно, чуждый сентиментальности, он с каким-то восторгом описывал безымянного гвардейца — тщедушного, юного, почти безусого — которому завтра в поход. Из которого, возможно, уже и не вернется. И вот он стоит и молится, вымаливая светлый путь — но тот будет темен, и в глубине души юнец это понимает. «Таких-то, Мэри, и убивают на войне в первую очередь, понимаешь?» — сказал Иосиф. И замолчал, как бы примериваясь к новому стиху. |