Книга Бывшие в Египте, страница 39 – Мари Соль

— Нин, посмотри на меня. Что он сделал с тобой?

Нина смотрит, и дрожь пробегает по телу:

— Это сделал не он, это сделал другой.

Я смотрю на неё испытующе:

— Кто? Нин, скажи мне!

Вместо того, чтобы мне рассказать, она плачет. И слёзы текут и текут. Я беру её на руки, осторожно кладу на постель.

— Не уходи, пожалуйста, — просит она, — Мне так страшно.

Я не знаю зачем, но ложусь рядом с ней. От неё пахнет чем-то таким, настоящим, взаправдашним. Нет, не духами! Не мылом. А чем-то живым.

Когда её плач прекращается, то голос кажется хриплым:

— Мне было… Неважно! Когда это случилось… Ко мне приставал старший брат.

— Твой родной? — сказать, что я ошарашен — значит, не сказать ничего.

— Нет, он был сводный, — произносит она отстранённо, как будто не мне, — Всё начиналось с того, что он стал ходить передо мною голым. А потом как-то раз, он засунул мне палец туда и сказал, что я больше не девочка.

— Боже, — шепчу, — Ты молчала об этом?

— А что я могла им сказать? Папе с мамой.

Она перестала дрожать. Только взгляд устремлён в неизвестность:

— Я боялась, стыдилась. Потом он уехал учиться. Я думала, это пройдёт. Не прошло.

— Ты о чём? — вопрошаю.

— Страх близости, — шепчет она, — Я боюсь быть с мужчиной один на один.

— Но сейчас ты со мной, — говорю, — Мы вдвоём. Ты меня не боишься?

Нина чуть усмехается, шепчет:

— Тебя не боюсь.

Наши руки сплетаются там, на постели, внизу. Так незаметно и как-то естественно. Губы мои прикасаются к ней. А она отвечает. И соль её слёз у меня на губах…

— Я ещё никогда…, - прерывает она поцелуй.

Я, сглотнув говорю:

— Хочешь, я стану первым?

В этот миг, в этот чёртов пробел в моей жизни меняется что-то. Меняется окончательно и безоговорочно! И я не могу понять, что. Просто я ощущаю, как будто я шёл к этому всю свою жизнь. Как будто вся жизнь до того была просто дорогой сюда, к этой девочке, женщине.

«Моей женщине», — думаю я. Маски сорваны. Наши одежды лежат на полу. А она подо мной.

— Будет больно, — шепчу, разводя её ноги.

Соски её маленьких, нежных грудей уязвимо торчат. Я целую её.

— Потерплю, — шепчет Нина.

И когда я вхожу, ощущение, будто я тоже был девственник. Её боль в этот миг — моя боль! Её стон — это мой стон. И руки и губы, дыхания наши сплетаются.

— Боже, да, — стонет Нина, а слёзы текут. Я ловлю их губами и пальцами…

А потом мы лежим. Ошалелые, пьяные. Словно вкусившие плод, Адам и Ева. И такие же голые оба.

Нина опять надевает очки. Я снял их перед тем, как начать соблазнять её.

— У тебя наверное, есть девушка там, дома, — говорит она с горечью.

Я улыбаюсь:

— Моя девушка — ты.

— Я? — удивлённо глядит на меня.

— Ты такая красивая, — я убираю её рыжеватую прядь от лица. И веду пальцем вниз по веснушкам.

— Ты всё врёшь, — шепчет Нина, — Я обыкновенная.

Я поражённо машу головой. Отчего-то до этого я и не знал, что её красота изнутри. Когда мы плавали с маской, когда сидели с ней рядом на пляже. Когда говорил с ней, смотрел на неё… Почему я не видел? Не видел. Был слеп.

— Ты такая красивая, — повторяю, лаская губами её обнажённую шею.

А Нина вздыхает, смеётся, стесняется. И прижимает меня к своей голой груди.

Марина

— Марин, ну чего ты? — скребётся Данила.

Я заперлась в своём номере, выпила пару бутылок из бара. Бутылками сложно назвать эти «пробники». Ну, хоть голова перестала болеть.