Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 149 – Евгений Ключников

Он смотрел на нее так, будто она ударила.

Тихо, без замаха, но точно.

— Вы не знаете, что я делал до его смерти, — сказал он.

— Не знаю.

— Не знаете, как я с ним говорил.

— Нет.

— Не знаете, зачем он полез в проект.

— Нет.

— Тогда не говорите, что ярость не делает меня виновным.

Ася сделала шаг ближе. Не слишком близко. Между ними оставалось пространство, в котором еще можно было дышать.

— Виновность делает виновным поступок. Не ярость. Не боль. Не то, что вы хотите ударить человека, который превращает смерть вашего брата в спектакль. Если бы ярость была преступлением, половину моей семьи давно бы судили за то, что они сделали со мной чужими руками.

Он молчал.

Она сама удивилась тому, что сказала. Не потому, что это было слишком резко. А потому, что в этой фразе впервые прозвучала не защита от него, а мост к нему. У каждого из них были люди, которые делали боль инструментом. У каждого была мертвая фигура, чьим именем били по живому. У него — Рустам. У нее — мать. И, возможно, именно поэтому она вдруг смогла сказать следующее.

— Меня шантажируют смертью мамы.

Дамир не сразу изменился в лице. Но воздух вокруг них стал плотнее.

— Я знаю, — сказал он тихо.

— Нет. Не так. Вы знаете, что есть папка, что отец пишет сообщения, что он использует ее имя. Но вы не знаете, как это началось.

Она сжала пальцы, чтобы не дрожали. Впервые ей предстояло произнести это не как часть перепалки, не как саркастическое замечание, не вскользь. Полностью. Прямо. Перед человеком, которому эта правда тоже была нужна, но который сейчас слушал не как следователь.

— В тот вечер, когда отец объявил, что я выйду замуж вместо Миланы, я отказалась. Конечно, отказалась. Я кричала, что это не мое предложение, не мой жених, не моя сделка. Мачеха почти визжала, Милана делала вид, что ей плохо, отец сначала был холоден, потом... просто положил передо мной папку. Синюю. Толстую. Сказал, что если я не соглашусь, Воронцов узнает всю правду о моей гулящей матери.

Последние слова дались хуже всего.

Гулящей матери.

Она ненавидела эту формулировку. Не только за смысл. За то, как отец произнес ее тогда — не яростно, не случайно, а спокойно, зная, что именно это слово сделает с дочерью. Как будто мама, которую Ася помнила с запахом жасмина, теплыми ладонями и усталой улыбкой, в один миг может быть испачкана не фактом даже, а интонацией. Гулящая. Одно слово, и ребенок внутри Аси снова оказался на коленях перед столом, где взрослые решают, какой будет память о мертвой.

Дамир стоял неподвижно.

И эта неподвижность уже не была льдом, направленным против нее. Это была сдержанная ярость. Совершенно другая. Тихая, черная, опасная. Если бы Виктор Сергеевич оказался сейчас в коридоре, Ася не уверена, что смогла бы удержать Дамира одной рукой.

— Он так сказал? — спросил он.

Голос был ровный. Слишком ровный.

— Да.

— Дословно?

— Да.

— При Ларисе?

— Да.

— При Милане?

— Да.

— И они?

Ася усмехнулась. Коротко. Пусто.

— Лариса была довольна, что способ сработал. Милана испугалась, что я все равно сорвусь и ей придется ехать к вам самой.

Дамир закрыл глаза на секунду.

Когда открыл, взгляд стал страшным.

— Анастасия.

Он редко произносил ее имя так. Без колкости, без официальности, без предупреждения. И от этого ей вдруг захотелось отвернуться. Слишком много внимания. Слишком близко к жалости. А жалость, даже честная, сейчас могла сломать.