Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 183 – Евгений Ключников

— Она любила его?

Дамир посмотрел на нее.

— Да.

Одно слово. Но в нем была целая комната боли.

— А он? — спросила Ася осторожно. — Был похож на портрет?

— Портрет слишком правильный. Его писали уже после смерти, по фотографиям. Там есть улыбка, но нет того, как он улыбался, когда собирался сделать глупость. Нет, как он морщил нос, если врал. Нет, как он спал в машине, открыв рот, хотя в детстве клялся, что никогда так не делает. Нет, как он разговаривал с людьми так, будто каждый заслуживает последней возможности оказаться лучше, чем кажется.

Ася опустила взгляд на огонь.

— Вы говорили, он верил, что у плохих людей есть точка, где они остановятся.

— Да.

— А вы не верили?

— Я верил, что у плохих людей есть интересы. Если правильно понять интересы, можно предсказать поступки. Рустам считал, что я циник. Я считал, что он романтик с дипломом по финансам.

— И кто был прав?

Дамир усмехнулся. Без веселья.

— Оба. Поэтому оба ошиблись.

Огонь потрескивал. За окном уже темнело окончательно.

— Когда он занялся северным проектом, — продолжил он, — я сначала думал, это хорошее место для него. Социальная часть, фонд, медицинский блок, работа с людьми. Не жесткие переговоры по земле и подрядчикам. Думал, пусть учится там, где меньше грязи. Оказалось, грязь просто была лучше прикрыта красивыми словами.

— Он сам нашел махинации?

— Да. Сначала мелочи. Завышенные сметы. Подрядчик, который получал авансы за работы, которых не было. Документы по медицинскому блоку, где суммы проходили странными цепочками. Он пришел ко мне с этим как с открытием века. Я сказал, что это обычная строительная грязь, не лезь глубже без юристов. Он обиделся. Сказал, что я вижу в людях только схемы и потому пропускаю моменты, когда схемами прикрывают преступления.

— Он был прав?

Дамир молчал.

Потом сказал:

— Да.

Ася не стала вставлять слова. Ему нужно было договорить самому.

— За неделю до смерти он сказал, что нашел не просто финансовую махинацию. Что в проекте есть старая история с медицинским объектом, людьми, перемещенными бумагами, фондом. Он говорил обрывками, потому что боялся, что нас слушают. Тогда я еще считал это паранойей. Представляете? Я. Считал. Паранойей.

Он усмехнулся, но в этом звуке было столько горечи, что Ася сжала пальцы на стакане.

— Он сказал, что у него есть доказательства. Не все. Ключ к доказательствам. Что ему помогает человек изнутри структуры Лебедевых. Он не назвал имя. Я надавил. Он сказал: “Не все люди у Лебедева — Лебедев”. Я разозлился, потому что считал, что он опять играет в доверие к тем, кому доверять нельзя. Мы поссорились.

— В последний раз?

— Нет. В предпоследний.

Дамир смотрел на печь, но, кажется, видел не огонь.

— В последний раз он позвонил в день аварии. Сказал, что едет на встречу и после нее привезет мне пакет. Я спросил, с кем встреча. Он ответил: “Если скажу, ты сорвешься и все испортишь”. Я сказал что-то... — Дамир замолчал. Пальцы на металлическом стакане сжались. — Что-то вроде: “Перестань изображать героя, которым не являешься”.

Ася закрыла глаза на секунду.

Вот она. Не вина из факта. Вина из последней фразы. Невозможная, жестокая, человеческая. Люди редко успевают сказать перед смертью близких то, что хотели бы оставить последним. Чаще остаются раздражение, обрывок, недосказанность, упрямство, бытовая грубость. А потом именно это живет вместо прощания.