Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 184 – Евгений Ключников

— Он рассмеялся, — сказал Дамир тихо. — Сказал: “А ты перестань изображать камень, у которого есть телефон”. И отключился. Через четыре часа мне позвонили из больницы.

В домике стало очень тихо.

Ася не знала, что сказать. Любые слова казались либо слишком маленькими, либо слишком наглыми. “Вы не виноваты” — уже сказала, и это правда, но сейчас она звучала бы как попытка заклеить глубокую трещину бумажной полоской. “Мне жаль” — честно, но недостаточно. Она просто сидела и смотрела на него, и впервые понимала не историю Рустама как часть расследования, а Рустама как человека, которого Дамир потерял в середине фразы.

— Кравцов знал, куда бить, — сказала она наконец.

— Все знали. Я не скрывал, что винил себя. Сначала. Потом понял, что это удобно слишком многим. Моя вина стала для них лучшим способом закрыть вопросы. Если Дамир виноват, потому что давил на брата, значит, не нужно спрашивать, кто убрал записи с камер. Если Дамир сошел с ума от горя, значит, не нужно читать документы, которые он принес. Если Дамир бьет Орлова, значит, Орлов жертва, а не человек, который последним видел часть пакета Рустама.

— Орлов видел пакет?

— Я думаю, да. Доказательств нет.

— А мама?

Он посмотрел на нее.

— Возможно, она была тем человеком изнутри.

Ася медленно выдохнула.

Возможно. Она снова ненавидела это слово. И все же теперь оно звучало не как отговорка, а как мостик через пропасть: слишком узкий, опасный, но единственный.

— Тогда мама могла передать Рустаму ключ, — сказала она.

— Или собиралась.

— Или он дал его ей?

— Да.

— Или они оба знали о ячейке.

— Да.

— И один не успел отдать пакет вам, а другая не успела отдать что-то мне.

Дамир кивнул.

— Похоже на то.

Ася посмотрела на огонь. Ей вдруг стало холодно, несмотря на печь и пальто. В голове снова всплыла мама у кровати: “Если со мной что-то случится, не верь ему”. Детский полусон, который теперь стал частью цепи. И шкатулка. Флешка. Ночные звонки. Ссоры.

— После ее смерти я стала чужой в своем доме, — сказала она.

Дамир молчал. Но теперь молчание не отталкивало. Оно приглашало говорить дальше, если она сможет.

— Не сразу, наверное. Или я не сразу поняла. Первые дни все были вокруг. Похороны, люди, цветы, отец с таким лицом, будто он превратился в камень. Я тогда думала, что если он камень, значит, ему больнее всех. А мне надо быть хорошей, тихой, не мешать. Потом стали убирать мамины вещи. Сначала говорили — временно. Чтобы не ранить. Потом — чтобы дом не превращался в музей. Потом Лариса начала появляться чаще. Не сразу как новая жена. Сначала как “помогает отцу”, “разбирается с благотворительным отчетом”, “поддерживает семью”. Она очень хорошо умеет входить через полезность.

Дамир тихо сказал:

— Да.

— Милана приходила с ней. Сначала она была просто чужой девочкой, которая громко смеялась в доме, где мне казалось неприличным даже дышать. Потом отец начал говорить: “Посмотри на Милану, она так старается быть доброжелательной”. Потом: “Милана легче переживает перемены, учись”. Потом она получила комнату рядом с моей. Потом моя комната стала меньше, потому что “Асе теперь не нужны детские вещи”. Потом я однажды пришла из школы и увидела на мамино место за столом Ларису. Никто не сказал: это теперь ее место. Просто поставили чашку.