Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 71 – Евгений Ключников

— А вы?

— А я думаю, что они ошиблись с вами.

Она вздрогнула.

Слова были похожи на комплимент, но не были им. В них не было нежности. Только расчет, наблюдение, вывод. И все равно они почему-то попали в то место, где годами жила роль “не той”: не та дочь, не та сестра, не та невеста, не та, кого выбирают первой.

— В чем ошиблись? — спросила она.

— Решили, что если вас не ценят, значит, у вас нет цены.

Ася отвернулась.

Вот теперь стало больно.

Не от грубости. От того, что он увидел слишком быстро. Ее дом, наверное, оставил на ней следы, заметные любому, кто умеет читать унижение. Но одно дело знать это о себе. Другое — услышать из уст человека, которого ты пытаешься держать на расстоянии.

— Не надо, — сказала она.

— Что?

— Говорить так. Будто вы меня понимаете.

— Понимание не всегда сочувствие.

— А у вас сочувствие вообще есть?

— Остаточное.

Она неожиданно усмехнулась.

— Диагноз?

— Самооценка.

— Низкая.

— Точная.

В коридоре снова пробили часы. Полночь. Звук пошел по дому длинной, глухой волной, будто стены на секунду вспомнили все прежние полуночи — счастливые, страшные, обычные, последние. Ася вдруг поняла, что стоит на пороге своей комнаты в первую брачную ночь, в домашнем костюме, с ножом в руке и телефоном в другой, разговаривая с мужем о мести, жертвах и границах. Если бы кто-то описал ей это неделю назад, она решила бы, что такой сюжет слишком груб даже для дешевого сериала. Но жизнь, как оказалось, не боялась плохого вкуса. Она брала его и делала реальностью.

— Что вы хотите от меня сейчас? — спросила она.

— Сейчас — ничего.

— Тогда почему не уходите?

Он посмотрел на ее руку.

— Потому что вы все еще дрожите.

Ася мгновенно сжала пальцы сильнее.

— От холода.

— В комнате тепло.

— От злости.

— Частично.

— От вас, значит?

— Тоже.

— Вы довольны?

— Нет.

Это “нет” было таким резким, что она подняла глаза.

Дамир стоял все так же спокойно, но в лице его появилась темная напряженность, которую он, кажется, не успел спрятать. Не вина. Нет. Что-то ближе к ярости, направленной не на нее. Возможно, на отца. Возможно, на Милану. Возможно, на себя — за то, что его имя стало инструментом, которым ее пугали.

— Я не могу отменить то, что вам наговорили, — сказал он. — Не могу за одну ночь доказать, что слухи врут не полностью и не так, как вам удобно. Не могу сделать этот брак нормальным. Но могу сказать один раз, чтобы вы запомнили: если вы боитесь меня как мужчину, который может прийти ночью и взять то, что ему выдали по документам, — перестаньте. Не потому, что я хороший. Потому что я не мусор.

Ася молчала.

В этих словах не было изящества. Но в них было то, чего ей, оказывается, не хватало последние дни: не утешение, а ясная граница. Не “не бойся вообще”, а “не этого”. Не “я безопасен”, а “вот здесь я не перейду черту”. И именно эта грубая конкретность действовала сильнее мягких обещаний.

Она медленно разжала пальцы. Нож лежал в ладони, уже согретый кожей.

Дамир кивнул на него.

— Оставьте. Но откройте и закройте пару раз, чтобы пальцы знали движение. Если держите оружие только как символ, оно мешает больше, чем помогает.

— Вы обучаете меня защищаться от себя?

— От мира. От меня, если понадобится, тоже.

— Вы странный.

— Это самая мягкая версия из услышанных мной сегодня характеристик.