Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 74 – Евгений Ключников

Дамир заметил.

— Закрывайте.

— Командуете?

— Предлагаю.

— Вы не умеете предлагать. У вас все звучит как приказ с хорошим воспитанием.

— Значит, закрывайте, пожалуйста.

Она посмотрела на него и неожиданно улыбнулась. Слабой, усталой улыбкой.

— Улучшение заметно.

— Я стараюсь быть терпимым мужем.

— Не переусердствуйте. Я могу испугаться.

— Поздно. Вы уже испуганы.

— Но чуть меньше.

Слова прозвучали тише, чем она рассчитывала. И снова попали куда-то не туда. Дамир перестал улыбаться. Взгляд стал серьезным, почти темным, но не злым.

— Запомните это состояние, — сказал он. — “Чуть меньше” иногда важнее, чем “совсем не боюсь”.

Ася кивнула.

Она уже почти закрывала дверь, когда он произнес:

— Анастасия.

— Что?

Он стоял в коридоре, высокий, темный, усталый, с тем самым холодным лицом, которое город превратил в страшную легенду. Но голос у него стал ниже. Тише. Без насмешки, без сухого юмора, без колких предупреждений.

— Не дрожите из-за меня. Для вас в этом доме опасен не я.

Она замерла.

Фраза легла между ними не как утешение, а как ключ. Не от всех дверей. От одной. Самой первой. Той, за которой она весь вечер ждала худшего. Он не сказал, что в доме безопасно. Не сказал, что ей ничего не угрожает. Наоборот — подтвердил угрозу, только сдвинул ее источник. И от этого стало страшнее в другом месте, но легче в том, где страх был самым личным и унизительным.

— А кто? — спросила она едва слышно.

Дамир посмотрел в сторону темного конца коридора.

— Пока спите.

— Это не ответ.

— Нет. Это отсрочка.

— Я не люблю отсрочки.

— Привыкайте. Войны редко начинаются в удобное время.

Он отступил еще на шаг.

— Доброй ночи, Анастасия Викторовна.

— Доброй ночи, Дамир Сергеевич.

Она закрыла дверь.

Повернула ключ.

На этот раз не стала двигать чемодан под ручку.

Несколько секунд стояла, прислонившись лбом к дереву, и слушала, как его шаги удаляются по коридору. Они были ровными, неторопливыми. Потом стихли. Дом снова начал дышать своими ночными звуками: трубы, ветер, скрип, далекое тиканье часов. Но теперь тишина стала другой. Не безопасной. Нет. В ней по-прежнему были закрытое крыло, кабинет, мертвый брат, мать на старой фотографии, отец с поводком из сообщений и неизвестные желания, оставшиеся от мертвых. Но в этой тишине больше не стоял за дверью один-единственный ужас, которого она боялась весь день.

Ася подошла к столу, поставила телефон рядом с фотографией матери, потом открыла ящик и несколько раз, как он сказал, открыла и закрыла нож. Неловко. Медленно. С третьего раза получилось увереннее. Она усмехнулась самой себе, положила нож обратно, выключила верхний свет и оставила только лампу.

Уже лежа в кровати, укрывшись пледом и глядя на темный прямоугольник окна, она снова повторила про себя его слова.

“Не дрожите из-за меня. Для вас в этом доме опасен не я”.

Чужой дом.

Чужой муж.

Чужая война, в которую ее втолкнули родные.

И все же впервые за несколько дней Ася уснула не от бессилия, а от усталости после боя, в котором хотя бы один удар она нанесла сама.

За дверью, в глубине дома, что-то тихо скрипнуло.

Она услышала, но не проснулась.

Утро в доме Воронцова не ворвалось в комнату светом. Оно вошло осторожно, серым холодом за окном, тонкой полосой бледного неба между шторами, едва слышным стуком где-то внизу и запахом кофе, который поднялся по лестнице так неожиданно, что Ася сначала решила, будто ей это снится. В доме Лебедевых утро пахло дорогими духами Ларисы Аркадьевны, свежими цветами в вазах, стерильной чистотой, косметикой Миланы и привычной деловой суетой, где даже завтрак выглядел как часть расписания. Здесь же запах был другим: крепкий кофе, теплое дерево, чуть влажный камень после ночного мороза, дым из трубы и что-то еще — старое, невыветрившееся, как память, которая не просит внимания, но все равно присутствует в каждой комнате.