Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 116 – Евгений Ключников

Рука в перчатке.

Серый плащ в его зеркальной смерти тоже держал что-то длинное и тонкое. Перчатка. Лицо скрыто. Совпадение? Возможно. В Вельмарке перчатки носили все, кто имел дело с опасными вещами. И всё-таки после зеркала вероятной смерти любое совпадение стало выглядеть как звено.

— А почему вы решили, что это не самоубийство? — спросил Никон.

Саверий резко посмотрел на него, но не остановил.

Ортан вздрогнул, будто впервые понял, что писарь умеет говорить не только записью.

— Потому что Павел боялся крови, — сказал он тихо. — Он не мог сам. Его нашли с перерезанным горлом. В конторе сказали — отчаялся из-за недостачи, сам себя. Но он боялся даже порезов от бумаги. И ещё… он был левша. А порез был справа налево, как правой рукой.

— Стража? — спросил Саверий.

Ортан горько усмехнулся.

— Стража пришла после конторского управляющего. Протокол уже лежал на столе.

— Понятно.

Никону тоже стало понятно. Не всё, но достаточно. Мелкий служащий, недостача, самоубийство, протокол до стражи, осколок зеркала в кармане, лицо с чужой рукой за плечом. Вещь пахла не бытовой трагедией, а замятой смертью.

— Зачем вы взяли осколок? — спросил Саверий.

Ортан сжал руки.

— Он выпал, когда тело уносили. Я хотел отдать. Потом увидел лицо. Потом спрятал. Потом… оно стало лежать на моём столе каждое утро, хотя я убирал в ящик.

— Хотело, чтобы вы смотрели.

— Наверное.

— Или чтобы вы перестали прятать.

Ортан посмотрел на осколок с ужасом.

— Я не могу держать его.

— Можете продать.

— Я не хочу денег.

— Все так говорят, пока не услышат цену.

— Я хочу, чтобы он перестал приходить.

Саверий вздохнул.

— Люди упорно путают лавку с местом, где вещи перестают быть правдой.

Никон смотрел на осколок.

Он уже знал похожий тип. Осколок последнего лица. Только этот был иным. Торговкин осколок показывал последнее лицо владельца перед окончательным выбором. Этот держал не только лицо, но и чужое присутствие. Возможно, потому что смерть не была выбором.

— Можно? — спросил Никон, сам удивившись, что обращается не к Саверию, а к осколку.

Саверий нахмурился.

— Не начинай разговаривать с товаром. Это плохая привычка, даже если товар отвечает.

Но останавливать не стал.

Никон поставил между собой и осколком глухое зеркало, не прямое, а боковое, и посмотрел через край. Не глубоко. Только поверхность.

Строки появились быстро, холодными трещинами:

[Осколок чужой смерти]

[Тип: отражающий фрагмент / свидетель последнего взгляда]

[Прежний носитель: Павел Ирт]

[Официальная смерть: самоубийство]

[Фактический след: внешнее принуждение / чужое присутствие]

[Эффект: показывает последнее отражение владельца и ближайший чужой след]

[Опасность: низкая при кратком просмотре / средняя при попытке установить лицо]

Никон выдохнул.

Официальная смерть. Фактический след.

Даже система — Чтение — различала протокол и реальность.

И в этом было что-то почти прекрасное.

Люди могли написать «самоубийство». Контора могла подготовить протокол до прихода стражи. Управляющий мог спрятать недостачу или повесить её на мёртвого. Ортан мог бояться. Стража могла не видеть. Но осколок зеркала помнил последнее отражение. Вещь не нуждалась в должности, печати, зарплате, страхе потерять место. Вещь просто хранила то, что поймала.

— Он не сам, — сказал Никон.