Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 117 – Евгений Ключников

Ортан Вейс закрыл лицо руками.

Саверий молчал.

— Уверен? — спросил он наконец.

— Да. Внешнее принуждение. Чужое присутствие. Последнее отражение владельца и ближайший чужой след.

— Лицо?

— Опасно смотреть глубже.

— Насколько?

— Средне. Но если пытаться установить лицо, может зацепить.

— За что?

Никон посмотрел на осколок.

— За того, кто был рядом. Или за того, кто теперь смотрит.

Саверий тихо выругался.

— Значит, не просто свидетель, а нитка.

— Да.

Ортан поднял голову.

— Вы можете увидеть, кто это был?

Саверий ответил раньше Никона:

— Можем — не значит будем. Можем — не значит бесплатно. Можем — не значит безопасно.

— Я заплачу.

— Вы только что говорили, что не хотите денег.

— У меня есть немного. Павел… он был мне не другом, но он не заслужил, чтобы его так списали.

Никон поймал себя на странной мысли: вот с этого начинается расследование. Не с благородного вызова, не с поручения короля, не с официального дела. С мелкого служащего, которого списали как самоубийцу; с другого мелкого служащего, у которого хватило совести принести осколок в грязную лавку; с предмета, который оказался надёжнее протокола. Вельмарк не давал правду красиво. Он отдавал её в тряпке, дрожащими руками, с просьбой «пусть перестанет приходить».

— Нужна ткань, — сказал Никон.

Саверий повернул голову.

— Что?

— Чтобы не лезть прямо в отражение. Если был чужой след, он мог остаться на одежде Павла. На вороте. На жилете. На рукаве. Если принуждали, если держали за плечо… игла сможет проверить ткань.

Саверий посмотрел на него долго.

Он понял.

И Никон понял, что Саверий понял не только про метод, но и про то, как быстро Никон связал осколок с иглой. Железный сейф, подкладка жилета Лотара Фольца, игла вдовы, осколок Павла Ирта — все эти вещи начали складываться в инструменты, а не просто товары.

— Одежда где? — спросил Саверий у Ортана.

— В конторе. То есть… часть. Его куртку забрал управляющий. Сказал, там печать архива и ключи.

— А что осталось?

— У меня… — Ортан побледнел ещё сильнее. — У меня есть рукав.

Саверий медленно поднял бровь.

— Вы отрезали рукав у мёртвого коллеги?

— Нет! Он был разорван. Когда тело уносили, кусок зацепился за край стола. Я… я спрятал. Не знаю зачем. Там была кровь. Они сказали, что всё равно сожгут.

Саверий посмотрел на Никона.

— Сегодня день подарков.

Никон не ответил.

Ортан достал из-за пазухи второй свёрток. Маленький. Завёрнутый в вощёную бумагу. Внутри оказался кусок тёмной ткани — край рукава дешёвого служебного кафтана. На нём виднелось бурое пятно, уже подсохшее, почти чёрное. И рядом, у самого шва, тонкая светлая полоска, словно ткань натянули или схватили рукой в перчатке, оставив след не грязи, а давления.

Никон почувствовал, как игла в сейфе будто шевельнулась. Конечно, это было невозможно. Но теперь он начинал понимать: инструменты тоже ждут работы.

Саверий закрыл дверь лавки на засов.

— Это будет стоить дороже, чем изъятие осколка.

— Сколько? — спросил Ортан.

— Столько, сколько у вас есть, и ещё молчание сверху.

— У меня пять серебряных.

Саверий не моргнул, но Никон понял: сумма для мелкого служащего немалая. Значит, Ортан либо копил, либо боялся настолько, что принёс всё.

— Пять за проверку, — сказал Грош. — Не за обвинение. Не за защиту. Не за поход в стражу. Только за то, что вещь и ткань скажут в моей лавке. Если после этого вы побежите кричать на Южные склады, я вас не знаю, вы меня не знаете, а мой писарь вообще мебель.