Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 22 – Евгений Ключников

Его захлестнуло странное профессиональное возбуждение — совсем неуместное, почти безумное. Страх никуда не исчез, но под ним впервые за два дня возник интерес. Не книжный и не отвлечённый. Рабочий. Если понять правила, можно выжить. Если понять, как вещи выбирают владельцев, как проклятие цепляется, как его очистить, как его обмануть, можно перестать быть мясом для проверки.

— Он душил кого-то, — сказал Никон.

Борх выругался.

— Ремм? Да он половину жизни резал скот, это все знают.

— Не скот.

В лавке стало тихо.

Саверий смотрел на Никона уже совсем иначе. Так, как утром смотрел на квадратный след от чёрной коробки. Как на вещь, которая может оказаться опаснее своей цены.

— Положи кольцо в соль, — сказал он.

Никон подчинился мгновенно. Кольцо упало в белый круг, и только тогда петля на горле ослабла. Он вдохнул так резко, что закашлялся, согнулся, упираясь руками в край прилавка. На ладони остался серый отпечаток обода. Не ожог, не рана, а тонкая теневая окружность, будто кольцо на мгновение попыталось надеть его изнутри.

Соль вокруг металла начала темнеть.

Саверий молча наблюдал.

Сначала почернели несколько крупинок. Потом тьма расползлась тонкими прожилками, как чернила в воде. Через несколько секунд белый круг стал серым. Потом почти чёрным. Борх побледнел под дорожным загаром.

— Раньше не темнела, — сказал он.

— Раньше оно молчало, — ответил Саверий. — А теперь мальчик его разбудил.

— Я? — Никон поднял голову. — Я ничего не…

— Ты взял его, — сказал Саверий. — Иногда этого достаточно.

— Тогда забирай его себе за полцены, — резко сказал Борх. — Я не понесу это обратно.

— За полцены? — Грош повернулся к нему. — Ты принёс мне голодный сосуд вины, который попытался повесить на моего писаря чужое горло, и предлагаешь полцены?

— Твоего писаря? Ты сам его сунул.

— Разумеется. Поэтому я и знаю, что вещь рабочая. А вот ты знал раньше и всё равно притащил её через мою дверь.

— Я не знал.

— Не лги в присутствии кольца, Борх.

Эта фраза прозвучала тихо, почти ласково. Но Борх сразу замолчал.

Никон смотрел на них и вдруг понял: Саверий Грош не был просто жадным старьёвщиком, который ничего не понимает и только использует людей. Он понимал очень многое. Может быть, не видел надписей. Не знал точных условий. Но имел годы опыта, осторожности и грязной практики. Он чувствовал предметы через правила, пробы, поведение, истории владельцев. И это делало его опасным вдвойне. Никон не сможет долго прятать способность от человека, который всю жизнь торговал тем, что другие не умели распознать.

— Имя резника, — сказал Саверий. — Полное.

Борх сжал челюсти.

— Хендрик Ремм.

— Жена?

— Эльза Ремм.

— Дети?

— Был сын. Ушёл в подмастерья к кожевнику. Дочь умерла малой.

— От чего?

— Откуда мне знать?

Соль вокруг кольца вдруг треснула сухим звуком, словно маленькая корочка льда.

Никон вздрогнул.

Саверий медленно улыбнулся.

— Не знает он. Кольцо не согласно.

Борх зло посмотрел на предмет.

— Говорили, захлебнулась кашей.

Соль почернела ещё сильнее.

Никон почувствовал, как по спине пробежал холод. Образ снова мелькнул: маленькая рука, край стола, тяжёлое дыхание, мужская ладонь, закрывающая рот. Не полностью. Не достаточно, чтобы быть доказательством. Но достаточно, чтобы понять.

— Нет, — сказал Никон почти беззвучно.