Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 23 – Евгений Ключников

Саверий услышал.

— Что «нет»?

Никон хотел промолчать. Очень хотел. Но перед глазами всё ещё стояла маленькая рука. Он не знал эту девочку. Не знал Хендрика Ремма. Не знал, была ли смерть дочери причиной проклятия или только частью вины. Но кольцо, дешёвое, серое, голодное, лежало в чёрной соли и будто дышало. И если его просто продадут, оно унесёт эту историю дальше — к следующему горлу, к следующей кровати, к следующему человеку, который решит, что чужая вещь стоит дёшево.

— Дочь не кашей захлебнулась, — сказал он.

Борх отшатнулся так резко, будто Никон плюнул в него кипятком.

— Ты откуда знаешь?

Плохой вопрос.

Очень плохой.

Саверий повернул голову к Никону.

Лавка будто сузилась вокруг них. Полки придвинулись ближе. Зеркала, бутылки, черепки, кукольные лица — всё смотрело. В этот момент Никон понял, что попал в ловушку, которую сам же и вырыл. Слишком точная фраза. Слишком уверенная. Не «кажется», не «может быть», не «чувствую». Он сказал как человек, который знает.

Егор Воронцов в прошлой жизни часто слишком поздно понимал, что лишнее слово уже сказано. Никон Гравер, прежний, наверняка научился молчать раньше. Новый Никон только учился заново — и платил за каждую ошибку.

— Увидел, — прошептал он.

Саверий не моргнул.

— Что увидел?

— Руку. Детскую. И… его. Не лицо. Только руки. Кольцо было на пальце.

Это была почти правда. Не вся. Но почти.

Борх выглядел так, словно хотел одновременно перекреститься, ударить Никона и убежать. Саверий же, наоборот, успокоился. Его лицо стало гладким, сухим, деловым. Торговец нашёл товар новой категории.

— Интересно, — сказал он.

Никону стало страшно.

Не от кольца уже. От этого «интересно».

Саверий достал из-под прилавка маленькую деревянную шкатулку, внутри которой лежали бумажные пакетики, склянки, тонкие ножи, моток красной нити, кусочек мела и несколько игл. Он работал молча. Насыпал свежей соли вокруг железной тарелки, поставил по четырём сторонам короткие свечи, чиркнул огнивом. Огонь загорелся не жёлтым, а тускло-синим на самом кончике фитиля. Потом Грош посмотрел на Борха.

— Кровь владельца.

— Я не владелец.

— Ты купил.

— Я не носил.

— Хранил три ночи.

— Не признавал своим.

— Кольцо, судя по твоим зубным прогулкам к сейфу, с тобой не совсем согласно.

Борх попятился.

— Нет.

— Тогда забирай.

Саверий щипцами подвинул тарелку к нему.

Борх замер.

Никон впервые увидел на лице старого скупщика настоящий страх. Не раздражение, не злость, не опасливую осторожность, а именно страх человека, который слишком хорошо знает, что вещи иногда ждут согласия, а иногда берут его сами.

— Сколько за то, чтобы ты его оставил? — спросил Борх глухо.

— О, — сказал Саверий с удовольствием. — Теперь мы снова говорим на приличном языке.

Торг был коротким, жёстким и циничным. Борх заплатил не за продажу, а за избавление — так же, как вчера вдова заплатила за часы мужа. Никон слушал, и у него внутри росло тошнотворное понимание: «Костяной Заклад» зарабатывал не только на жадности, но и на страхе. Люди приносили сюда вещи, потому что хотели избавиться от последствий, и Саверий брал деньги за то, что принимал их ужас на свои полки. Потом, возможно, продавал этот ужас дальше, уже другому покупателю, в другой упаковке, с другой легендой и новой ценой. Проклятие было товаром. Вина была товаром. Даже облегчение было товаром.