Книга Удмуртские мифы. От Инмара и Матери солнца до свадьбы леших и половинчатого человека, страница 12 – Мария Сухова

Творческая составляющая образа и имени Кылдысина может восходить и к корню кыл – «слово». Тогда необходимо обратить внимание на то, что именно слову придавалась магическая функция творения – «называния вещей». Знаменитый герой «Калевалы» Вяйнямёйнен в 16-й руне

Строит лодку заклинаньем;

Он челнок вбивает пеньем

Из кусков большого дуба,

Из частей его древесных.

Песню спел – и дно готово,

Спел еще – бока построил.

Третью песню спел – и сделал

Все уключины для весел,

Укрепил концы у ребер

И сплотил их сторонами.

«Калевала» (Пер. Л. Бельского)

В. Наговицын. Кылдысин пус (Знак Творца).

Из коллекции семьи художника

Кылдысина, очевидно, можно назвать творцом в том смысле слова, что он считался «устроителем земного счастья» и благополучия людей [Верещагин, 1998: 207]. В таком случае видимой становится не женская, но именно мужская природа божества, для которого акт созидания в первую очередь социален, но не биологичен. Образ Кылдысина / Му-Кылчина – сложное образование, эволюцию которого можно представить примерно следующим образом: первый этап – возникновение представлений, характерных для эпохи материнского рода, согласно которым Кылдысин считался божеством-женщиной; второй этап – изменение женской ипостаси на мужскую и появление Кылдысина в образе строгого седого старика в белых одеждах, который следит за поведением человека; третий этап – формирование образа хранителя межи; четвертый этап – слияние с образом Инмара и даже вытеснение последним. При этом в фольклорном поле не представляется возможным отделить эти пласты, они существуют одновременно, во взаимосвязях, проявляя себя в процессе рассказывания.

Едва ли не самым любопытным сюжетом является легенда о превращениях или перевоплощениях Кылдысина.

Согласно легенде, удмурты, стремясь, чтобы урожаи стали обильнее, а охота удачнее, решают вернуть на землю Кылдысина, когда-то ушедшего от людей на небо. Бог отказывает им, мотивируя свои слова тем, что «не властен теперь изменить своему обету» не возвращаться на землю, а вид его стал теперь так страшен, что люди, увидев его, умрут со страха.

После двух отказов на третий раз Кылдысин все-таки соглашается появиться перед людьми, но не в своем истинном облике, а в виде какого-нибудь животного. В этом состоял секрет охотников: они собирались «захватить Кылдысина в привычной форме своей добычи».

Кылдысин появляется на верхушке березы, под которой обычно устраивали моления в честь этого божества, в виде белки. Охотники убивают белку, но она оборачивается рябчиком, а на землю летит только беличья шкурка. Охотники убивают и рябчика, но он оборачивается тетеревом, которого тоже подстрелили. Бегство бога продолжается: упавший на воду тетерев превращается в окуня, «который по самому дну реки убегает в неведомое пространство: по словам одних, на небо, а по словам других – в подземные чертоги» [Первухин, 1889–4: 4–6].

Удивляться в этом случае можно многому. Например, тому, почему люди стремятся пленить бога. Однако подобный сюжет можно найти в сходных сюжетах мифов народов мира. Желание человека понятно: это способ привязать удачу и благополучие, сделать его неотъемлемой частью существования, гарантом жизни. В перевоплощениях Кылдысина можно увидеть и аналогии с путешествием шамана по мировому древу, о чем мы поговорим позже. В этих превращениях для нас важно другое. В разворачивающемся драматическом действе перед нами предстают главные персонажи, символических заместителей которых одновременно можно обнаружить в воршудном коробе: береза, белка, птица (рябчик, тетерев), рыба (окунь). Этот короб, хранящийся в семейном или родовом святилище удмуртов куале, содержал в себе, казалось бы, «ничтожные вещи»: беличью шкурку, птичьи кости и перья (крылышко или хвост рябчика и тетерева), сушеную рыбку (чаще всего окуня), деревянный сучок, иногда серебряные, медные или железные монеты. Эти «мелочи», с точки зрения авторов конца XIX – начала XX века, не готовых дать адекватную оценку фактам, характеризующим культуру другого типа, «эти ничтожные вещи, конечно, могли быть скорее жертвенными приношениями, чем предметами религиозного почитания, и едва ли могли сами по себе особенно сильно влиять на воображение вотяков» [Емельянов, 1921: 44].