Книга Удмуртские мифы. От Инмара и Матери солнца до свадьбы леших и половинчатого человека, страница 56 – Мария Сухова

Приведенное описание интересно не только упоминанием крезя, на котором играет Кылчин Инмар, но и не заговорной формулой, в которой фигурируют 77 елей, на которых за час необходимо сосчитать все хвоинки, и не оврагом шириной в 77 сажен, который за год надо наполнить водою изо рта. Это, как известно, формулы нерешаемой задачи, поскольку нельзя разрешить колдунам (ведӥнам) и шаманам губить людей. Весьма красноречив образ будущего туно́, танцующего на струнах, которые протянуты поперек того самого оврага. Так Быдӟым крезь вырастает почти до размеров космоса, в котором человек летает по струнам звезд.

На Быдӟым крезь исполняли мелодии при выборе нового жреца (вöсяся) для Быдӟым куа – Великой куалы, общего для нескольких родов и селений святилища. Быдӟым туно – «великий, гадатель, прорицатель, шаман» специально приглашал в эту куа крезьчи.

«По сборе домохозяев жрец просит музыканта сыграть на принесенной последним музыке священную песнь Инву гур. Когда раздадутся звуки струн, в шалаше разговоров уже не слышно, всяк, погруженный в звуки, ожидает произнесения ворожцом имени нового жреца».

Как видно, контакт туно́ с духами в момент выбора жреца возможен в состоянии экстаза или транса. Ритуальный танец туно́ под аккомпанемент крезя позволял достигнуть такого состояния. В исследовательских записях XIX–XX веков транс описывается по-разному: «…экстаз бывает настолько силен, что обыкновенно выбираются наиболее здоровые и крепкие вотяки держать туно во время его вдохновения. В добавление вышеназванного описания выборных действий туно интересно привести распеваемые в это время слова: “Спускайся, снисходи к нам, Инву!”» [Богаевский, 1890–1: 124]. «Во время пребывания там он расхаживает с потупленными по полу глазами, нимало не обращая внимания на хозяев. <…> Наплясавшись до утомления, он падает на пол и лежит там без чувств. <…> Быдӟым туно после исполнения им священного танца падает на горячую золу с огнем, что находится среди шалаша, и лежит там до произнесения им имени нового жреца; но огонь, по уверениям названных инородцев, вреда ему не причиняет» [Верещагин, 2001: 67].

«Потом [туно] велел играть на гуслях, а сам стал плясать, во время пляски он вдруг упал, так что пена пошла изо рта. Потом сказал: “…киме палалэ (значит, выпрямьте мои руки)”. Руки у него в то время окоченели. Мы подняли [его]» [Васильев, 1906: 34].

«Когда все соберутся, является гусляр и начинает перебирать струны. Существуют специальные для таких случаев гусли, которые не могут уже иметь другого употребления, равно как и мотивы для данного случая существуют особые. На стол, покрытый белой скатертью, кладут хлебцы и ставят бутылочки с кумышкой, принесенные по одному экземпляру от каждой семьи… Между тем ворожец, вымывшись в бане, надевает белую одежду и, обмотав голову белым полотенцем, входит в избу. Жена старого хранителя куалы дает ему серебряную монетку, которую он кладет в чашку с кумышкой и начинает гадать. B это время стоящие кругом ворожца жрецы [туго] опоясывают его белым полотенцем. Чрез несколько времени жрец выходит из-за стола и начинает плясать под звуки гуслей, держа в руках нож и бич. Иногда он пляшет кругом ножа, воткнутого в пол посреди избы. Обессилев от продолжительной пляски почти до обморока, ворожец выкрикивает имя того, кто должен быть жрецом, спрашивая при этом, имеется ли такой среди присутствующих» [Емельянов, 1921: 154].