Книга Сакура в его ладонях, страница 34 – Ника Летта

— Юдзуру-сама.

Больше всего Хару поражало сердце. Оно работало без отдыха, раз за разом прогоняя кровь через хрупкое человеческое тело. Вода могла остановиться или продолжить путь, дождь начинался и заканчивался, а сердце в груди отсчитывало каждый миг с неумолимым постоянством. Стоило этому ритму нарушиться — тело больше не принадлежало человеку.

По ночам Хару лежал на футоне и слушал дом: шаги за стеной, шелест одежды, женские всхлипы из дальнего крыла, дождь по черепице, протяжный скрип половиц.

Однажды к привычным звукам примешался детский плач. Хару открыл глаза и сразу поднялся. Ослабевшее тело отозвалось болью, руки задрожали. Ребёнок заплакал снова — тонко, сердито, требовательно.

Метка на душе вспыхнула, и Хару узнал её сразу. Акико. Она была здесь, под одной с ним крышей. В нижнем крыле, вдали от господских комнат, ламп и запаха лекарств, там, где слуги спали урывками, работали до темноты и начинали говорить вполголоса, едва поблизости появлялись хозяева.

Хару сел. Комната поплыла перед глазами.

— Юдзуру-сама? — испуганно окликнула служанка от двери.

Он пропустил её голос мимо. Двадцать один год Акико отзывалась в нём через реку, дождь и связь, впаянную в душу. Сейчас её плач проходил через стены и достигал обычного человеческого слуха. Между ними оставалось лишь несколько коридоров.

Хару опустил ступни на пол, служанка вскочила:

— Вам рано вставать!

Первый же шаг едва не опрокинул его. После утопления тело Юдзуру ещё хранило мучительную слабость: в груди жгло, ноги дрожали, перед глазами плыл полумрак. Хару вцепился в деревянную стойку, переждал приступ и выпрямился.

— Где ребёнок?

Служанка побледнела.

— Какой ребёнок, господин?

Из глубины дома донёсся плач. Хару повернул голову.

— Там.

Женщина замялась.

— У одной из служанок родилась девочка. Юдзуру-сама, госпожа разгневается, если вы войдёте.

В человеческом мире даже под одной крышей существовали невидимые стены. Каждый знал своё место, и Хару уже чувствовал к этому порядку глухую неприязнь.

Плач повторился — тише, почти без сил. Он шагнул вперёд.

— Я хочу её увидеть.

Служанка смотрела на него, не узнавая. Вода ушла из Юдзуру, а вместе с ней исчезло всё знакомое, по чему она привыкла судить о нём. Перед ней стоял уже другой.

За стенами старого дома город продолжал размеренную жизнь. Над Киото разносился далёкий колокол, равнодушный к чужому страху. Здесь же любой шорох возвращал к правилам, которым следовало подчиняться.

Увидев хозяйского сына, женщины оборвали свои занятия. Одна торопливо поклонилась, другая встала перед тазом с бельём, заслоняя его собой. Молодая мать на тонком матрасе подняла к нему испуганное лицо.

Рядом, завёрнутая в выцветшую ткань, спала новорождённая. Акико. Имя ей ещё предстояло получить, но Хару уже знал его. Душам не нужны записи и церемонии, чтобы узнавать друг друга.

Он подошёл ближе. Женщины следили за каждым его шагом, не произнося ни слова. Даже девочка перестала плакать, когда он приблизился.

Хару остановился у матраса. Перед ним лежало крошечное дитя с раскрасневшимся от плача лицом, совсем непохожее на женщину, которую он узнавал в её прежних воплощениях. Теперь Хару не сомневался.

Она вернулась.

Беспомощная, ничего ещё не помнящая о древней реке, рисовых террасах и холодном дожде над Айдзу. Она снова была рядом и пока не знала, сколько раз судьба уже забирала её у него.