Книга Сакура в его ладонях, страница 36 – Ника Летта

Однажды вечером кицунэ устроилась на садовой стене в облике рыжей кошки. Она проводила Юдзуру жёлтыми глазами, дождалась, пока поблизости никого не останется, и засмеялась.

— Ну что, водяной, — прошептала она. — Теперь у тебя есть ноги. Посмотрим, научишься ли ты не спотыкаться о человеческое сердце.

Хару оставил её слова без ответа.

У окна он наблюдал, как в дальнем дворе служанка вынесла младенца на солнце. Акико спала у неё на руках. Крошечная ладонь раскрылась навстречу свету.

Хару приложил руку к стеклу. Теперь он мог оставаться рядом с ней с самого начала. Ради этого он согласился носить чужое имя, дышать чужими лёгкими и каждое утро принимать любовь, которую семья продолжала отдавать умершему мальчику.

Двадцать один год ожидания уже остался позади. Он выдержит ещё, сколько потребуется. Главное, чтобы в этой жизни Акико чаще смеялась и реже плакала. А когда однажды она потянется к воде, рядом с рекой будет его рука — та, которую она сама захочет взять.

#поздняямэйдзи #эпохамэйдзи #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #духводы #перерождение

Токио 2020 год

Дверь за Акико закрылась почти бесшумно. Юто ещё несколько секунд стоял в прихожей, будто её присутствие задержалось вместе с запахом дождя, имбиря и шампуня. Для его обострившихся чувств аромат казался почти осязаемым.

Он прислонился плечом к стене и прикрыл глаза. По телу прокатилась мутная волна слабости. Под кожей разгорался жар, а в глубине уже разливался холод, проникая туда, где человеческая душа соприкасалась с водой, веками жившей внутри него.

Из гостиной донёсся смешок.

— Могла бы подождать, пока она хотя бы спустится на этаж.

Воздух в углу прихожей дрогнул. Тень папоротника вытянулась, обрела плотность и сложилась в женскую фигуру. Такахаси-сан появилась в домашнем кардигане, с аптечным пакетом в руке и понимающей улыбкой хранительницы чужих тайн. За её спиной вспыхнули четыре золотисто-рыжих хвоста, прозрачных, словно сотканных из света и древних проклятий.

— Я дождалась, пока она уйдёт, — возразила кицунэ. — Для меня это почти вершина деликатности.

Юто направился в гостиную, с трудом переставляя налившиеся тяжестью ноги. Несколько шагов до низкого столика растянулись в долгий путь. Там стоял контейнер с окаю, принесённый Акико. Над кашей ещё вился слабый пар.

Кицунэ проследила за его взглядом.

— Она о тебе позаботилась.

— Готовила её мать.

— Люди любят давать чувствам удобные названия. Забота становится долгом, привязанность — виной, любовь — соседской вежливостью. Ваш век превратил вас в удивительно скучных существ.

— Я принадлежу к другому народу.

— И всё равно справляешься хуже многих.

Юто поднял глаза. В зрачках шевельнулась речная глубина. Листья у окна дрогнули, словно через комнату прошёл невидимый поток.

— Не начинай.

Кицунэ поставила аптечный пакет на стол и устроилась напротив, поджав ноги. Сейчас она выглядела обычной японкой средних лет: мягкие черты, собранные волосы, тёплый кардиган, лёгкий запах травяного мыла. Посторонний увидел бы заботливую мать, пришедшую проведать заболевшего сына.

Юто видел лису, которая веками грелась на храмовых стенах, воровала лепёшки с красной фасолью и смеялась всякий раз, когда он пытался скрыться от неё в тумане.