Книга Сакура в его ладонях, страница 47 – Ника Летта

Слова прозвучали дерзко даже для меня самой.

Отец ударил ладонью по столу, и я вздрогнула. Он никогда прежде меня не бил, однако в тот вечер я впервые поняла: страх обугливает человеческий голос так же легко, как пламя — бумагу.

— Думаешь, нас держат здесь из любви? Мы остаёмся, пока приносим пользу. Нас терпят, пока мы удобны. Стоит перестать — придётся уйти.

— Хватит, — тихо сказала мама.

Отец отвернулся.

Я смотрела на свои ладони и думала о Юдзуру-сама. Рядом с ним я чувствовала, что способна вырасти во что-то большее. После каждой встречи окружающие старались снова сделать меня маленькой.

Осень принесла затяжные дожди.

Киото пах мокрым деревом, рисовой соломой и старым камнем. Вода стекала с черепичных крыш, наполняла каменные чаши, чернила швы между плитами внутреннего двора. За стенами звонили храмовые колокола, а внутри дома жизнь текла по правилам, родившимся задолго до нас.

В господских комнатах всё чаще говорили о новых школах, торговле, Токио, Йокогаме, железных дорогах, газетах и людях, которым предстояло строить будущую Японию. Эти разговоры проникали в старый киотский дом сквозняком: тревожили воздух, но сохраняли прежний порядок поклонов.

Для меня перемены выглядели проще. Бумаги становилось больше, часы появлялись в каждой важной комнате, а взрослые произносили всё новые слова, смысл которых полагалось пропускать мимо ушей. Юдзуру-сама, должно быть, понимал их. Ему позволяли спрашивать.

Однажды ливень застал меня возле задней кладовой. Я прижимала к груди свёрток с бельём и представляла, какой выговор получу, если ткань отсыреет. Дождь стоял плотной стеной, сад растворился в серой дымке. До кухни оставалось несколько десятков шагов, но их хватило бы, чтобы погубить всю работу.

Я укрылась под узким навесом и едва сдерживала злые слёзы.

Рядом возник Юдзуру-сама. Зонта при нём не было.

— Ты промокла.

— Почти сухая, — ответила я, хотя капля уже скользнула с кончика носа.

Он поднял взгляд к небу.

— Льёт сильно.

— Я успела заметить.

Юдзуру-сама снял пиджак — тёмный, западного покроя, дорогой. Такие носили сыновья почтенных семей, обучавшиеся у лучших наставников ради будущих высоких должностей.

Я отступила.

— Нельзя.

— Что именно?

— Пиджак испортится.

— Это всего лишь ткань.

— Ваша ткань.

— Сейчас она станет крышей.

Пока я собиралась спорить, он уже накрыл пиджаком свёрток и мои плечи. Сам остался под дождём. Вода мгновенно пропитала его волосы и рубашку, потекла по лицу, а он словно этого не чувствовал.

— Идите под навес, Юдзуру-сама, — прошептала я.

— А ты?

— Добегу.

— Тогда побежим вместе.

Мы бросились через сад. Я держала бельё, он — край пиджака над моей головой, принимая на себя почти весь дождь. На полпути моя нога скользнула по мокрому камню, и Юдзуру-сама поймал меня за локоть.

Он уже открыл рот, когда из коридора донёсся голос госпожи Такацуки:

— Юдзуру.

Одно тихое слово вернуло дождю ледяную тяжесть.

Юдзуру-сама отпустил мою руку. Его мать стояла под крышей галереи. Спокойствие её лица пугало сильнее гнева. Так смотрят на событие, которого давно ожидали и всё равно надеялись избежать.

— Ты промок.

Он молчал.

— Иди переоденься.

— Да, матушка.

Дальше всё произошло по привычному порядку. Меня отправили на кухню, Юдзуру-сама ушёл в свои комнаты, а маму вызвали к госпоже.