Книга Сакура в его ладонях, страница 49 – Ника Летта

Когда нашла, вывела первое слово: «Вода». Следом написала: «Юдзуру». Испугалась и стёрла.

К двенадцати годам я понимала уже слишком многое. Разговоры наедине могли навредить нам обоим. Книга, подаренная мне, оборачивалась наказанием для матери. Каждый случай, когда Юдзуру-сама вставал на мою сторону, делал слуг злее.

В доме Такацуки даже доброта имела цену, и платил её обычно кто-то другой.

В том году Юдзуру-сама решили отправить учиться.

Сначала речь шла о новых наставниках, затем о семейных делах и долге молодого господина увидеть меняющуюся страну: Токио, Йокогаму, конторы, школы, железные дороги и людей, строивших новую Японию.

Я услышала об этом от старшей служанки, когда несла поднос с чаем.

— Наконец-то, — сказала она своей собеседнице. — Без него девчонка, может быть, вспомнит своё место.

Чашки дрогнули на подносе.

Вечером у бочки лежала целая книга — тонкая, потрёпанная, с тёмным корешком. На первой странице рукой Юдзуру-сама было выведено:

«Читай медленно. Я вернусь раньше, чем ты закончишь».

Я прижала книгу к груди. Обещание принесло больше боли, чем утешения.

Он нашёл меня у пруда — того самого, куда мне всё ещё запрещали ходить. В тот вечер чужие запреты словно утратили силу.

Юдзуру-сама остановился рядом.

Ему исполнилось восемнадцать, и от мальчика, вытащившего меня из воды, почти ничего не осталось. Он стал высоким и сдержанным, носил западную рубашку под тёмным хаори. Только глаза сохранились прежними — глубокими, внимательными, замечавшими слишком многое.

— Тебе запрещено сюда приходить.

Я смотрела на воду.

— Вам тоже.

Он помолчал.

— Меня отправляют учиться.

— Я слышала.

— Я вернусь.

— Так говорят все.

Дерзость сорвалась с языка раньше, чем я успела испугаться. Я сразу поклонилась.

— Простите.

— Хватит просить прощения.

Я крепче прижала книгу.

— Зачем вы всегда это говорите?

Юдзуру-сама долго смотрел на меня.

— Ты слишком часто извиняешься за собственное существование.

Глаза защипало. Я отвернулась.

— Мама велит мне быть незаметной.

— А ты сама этого хочешь?

Ответа у меня не было. Никто прежде не спрашивал о моих желаниях так прямо, без ловушки и заранее приготовленного правильного слова.

— Я не знаю.

Он кивнул, будто услышал что-то важное.

— Тогда пока оставайся.

Слёзы всё-таки потекли. Я плакала тихо и сердито, как ребёнок, который уже считает себя взрослым.

Юдзуру-сама сохранил расстояние. Лишь снял пиджак, аккуратно сложил его на камне рядом со мной и сказал:

— На случай ветра.

Затем ушёл.

Я осталась у пруда одна. Пиджак хранил тепло его плеч. Сначала я просто смотрела на него, потом ветер усилился, и я укрылась. Ткань пахла дождём, бумагой и чем-то ещё, чему в моём языке пока не находилось названия.

После отъезда Юдзуру-сама дом продолжил жить привычной жизнью.

На кухне стучала посуда, слуги обменивались сплетнями, госпожа проходила по коридорам, оставляя за собой аромат дорогих благовоний, отец напоминал мне о моём месте.

И всё же дом опустел.

В нём исчез единственный уголок, где моя судьба ещё казалась свободной от чужих решений. Впервые с четырёх лет я подошла к воде без страха. Пруд отражал небо, тёмные ветви и моё лицо, уже утратившее детскую округлость.

Я всмотрелась в отражение и тихо произнесла:

— Возвращайтесь, Юдзуру-сама.