Книга Сакура в его ладонях, страница 9 – Ника Летта

Мидзучи не отвечал. Ему нравилось, когда Мэй смеялась и когда возвращалась домой живой.

Если это называлось баловать — пусть. А подойти ближе… об этом он подумает позже.

Но Мэй выросла и полюбила простого человека — из тех, кого не провожают поклонами и чьё имя не записывают в семейных свитках.

У него были тёплые руки, пахнущие деревом, соломой и дождём, и усталый смех, от которого тревога в доме становилась тише. Он латал крыши, чинил ставни, всё время забывал, где оставил свою кисэру, и смеялся так, будто даже в плохой день можно было найти что-то хорошее.

Мидзучи мог отвести от неё туман, поднять воду, найти потерянное, спасти её брата от жажды и болезни. Но он не мог сделать самого простого: постучать в дверь, назвать её по имени, коснуться её руки при людях.

Он долго смотрел на них из воды и впервые почувствовал пустоту, похожую на омут после дождя.

Кицунэ тогда пришла, села у ручья и молчала, глядя, как молодые супруги идут по дороге. Мэй несла корзину, её муж — связку хвороста. Их плечи иногда касались друг друга, будто случайно, но они оба каждый раз улыбались.

— Теперь понял? — спросила кицунэ.

Вода была неподвижна.

— Люди выбирают тех, кто может войти в дом через дверь, а не через дождь.

Мидзучи не рассердился. Он тогда ещё не умел сердиться на правду. И не отнял у неё счастье. Вода не должна забирать то, что сама когда-то спасла.

Во второй жизни Мэй умерла молодой.

У открытой двери, когда летний воздух густел от цикад и спелого риса. Мидзучи был рядом — не в комнате, потому что ему всё ещё не хватало формы, чтобы войти, но в кувшине у её постели дрогнула вода, и влажный ветер коснулся её лба.

У порога стояла Юки-онна. Никто из людей её не видел. Странно было бы увидеть снежную женщину посреди тёплого лета. Она пришла посмотреть на водяного, сплетни о котором распространились уже на весь мир.

Её белые волосы не шевелились. Лицо было спокойно, как замёрзшее озеро.

— Ты слишком близко, — сказала она мидзучи.

Кувшин у постели едва слышно звякнул.

— Я тоже однажды думала, что могу только смотреть. Потом человек улыбнулся мне, назвал меня прекрасной, а затем умер.

Она посмотрела на женщину, лежащую у двери.

— Люди всегда умирают раньше, чем мы успеваем понять, зачем пришли.

Тогда мидзучи испугался, по-настоящему. Что если в следующий раз она может родиться далеко. Там, куда не дотянется его ручей, река, или дождь, знающий его имя. Она могла уйти в другой город или открыть глаза в мире, где он не услышит её первого вдоха.

Юки-онна тихо повернула голову.

— Не делай этого.

Он уже знал, о чём она говорит.

За её плечом, в углу, где тень была гуще обычного, появился синигами. Он был не страшен, как рассказывают детям у очага. Скорее устал. Спокоен. Сдержан, как тот, кто видел слишком много последних вдохов, чтобы торопить хотя бы один.

— Её путь не твой, — сказал он.

Но мидзучи впервые не послушал ни холод, ни смерть.

Прежде чем дыхание Мэй оборвалось, он сделал то, чего не делал никогда. Лишь коснулся её — крошечной каплей воды, прозрачной и лёгкой, как роса на лепестке сакуры. Такой малой, что её не заметила бы даже сама смерть.

Капля не должна была менять её путь или вести к нему против воли. Только звучать, чтобы, если она снова появится в мире, вода узнала её раньше, чем судьба успеет спрятать.