Книга Когда расцветёт сакура, страница 181 – Виктория Богачева

Я горько закусила губу и покачала головой. Тщетно. Все мои усилия тщетны.

— Покушение на жизнь моего сына — это измена! — вновь взревел отец.

Мне стало еще горше.

— Да? — прошептала я тихо. — А на жизнь дочери, отец? На жизнь дочери — это что? Измена? Или можно, ведь дочь — бастард?

— Не смей произносить это слово, — процедил Нарамаро. — Ты моя дочь, и я не желаю больше слышать…

— Тогда призови их к ответу. Если я твоя дочь, призови к ответу тех, кто пытался меня убить… — и я бросила выразительный взгляд на те самые письма от Акико и Кёсукэ, что валялись на циновках возле ног отца.

Он промолчал. В оглушительной, тяжелой тишине я усмехнулась со всей циничностью, на которую была способна, развернулась и покинула шатер, даже не спросив разрешения. Впрочем, и задерживать меня отец не стал.

Вот и все.

С приоритетами и ценностями все стало ясно. Хотелось завыть. Свернуться в комок и завыть, потому что это была такая оглушающая несправедливость, которую невозможно вынести, даже если человек был к ней готов.

А я была. И не ожидала от сёгуна чуда. Но верила, что он все же будет справедлив. Хотя бы немного.

Вот так выходило, что со мной можно было делать, что угодно и кому угодно, и никакого наказания не последует. А Кёсукэ солгал отцу о том, что Таро якобы ему угрожал, и вот уже сёгун был готов наказать его — лишь опираясь на одно жалкое письмо безумца!

Я брела по лагерю, не разбирая дороги. Я не знала, куда мне идти. Да и зачем… Мои слова ничего не значат, моя жизнь не имеет никакой ценности, что подтвердил мой собственный отец…

Когда в глазах защипало от слез, я сердито потерла их и щеки. Нет уж, не хватало еще расплакаться у всех на виду! Я, наконец, остановилась, чтобы оглядеться. Хотелось найти свой шатер, забиться в самый дальний угол и ни с кем не встречаться. А, прежде всего, с Таро. Которого я подвела, не сумев ни в чем убедить отца.

Но моему желанию не суждено было сбыться.

— Йоко-химэ? — безрадостным голосом окликнул меня Такеши Минамото. — Что вы делаете здесь делаете, так далеко от своего шатра?

Подавив горестный вздох, я повернулась. Мужчина смотрел на меня, как зверь смотрит на свою добычу. Но мне ничего не оставалось, и я сделала шаг ему навстречу.

Когда я стоял, склонившись перед сёгуном, и ждал его решения, то малодушно старался не смотреть на отца. Этот момент повторялся не в первый и даже не в десятый раз: я сцепился с Кёсукэ, и теперь Нарамаро-сан был вынужден разбираться с нашей стычкой.

В детстве драки заканчивались разбитыми носами и синяками. Теперь же ставки резко выросли, как и мы сами, и меня обвиняли в похищении дочери сёгуна.

Зато отец смотрел на меня неотрывно, и его хлесткий, прямой взгляд прожигал меня до нутра. Что он чувствовал, видя своего старшего сына и наследника в шаге от пропасти? Зная, что вмешаться сейчас будет подобно подписанию смертного приговора? Для меня. Я кожей ощущал, как раз за разом он возвращался к моему лицу, к свежему шраму, что едва не разрубил мне надвое глаз.

Йоко стояла где-то позади, и я был готов поклясться, что спиной чувствовал ее беспокойство и тревогу. Она пообещала смолчать, что бы сейчас ни случилось, и я ей верил.

Сам я не чувствовал ничего. Меня учили очищать свой разум, когда предстояло важное дело, освобождать голову от дурных мыслей. Я уже ничего не мог поделать: лишь стоять и ждать решения сёгуна.