Книга Царствие мне небесное, страница 10 – Вера Богданова

«Тебя надо было еще в детстве в сортире утопить», – я слышу из трубки. Дальше звучит отборный мат.

Это отец. Он обнаружил, что бабушка еще при жизни переписала квартиру на меня. Чтобы не пропил, так она сказала.

Я сбрасываю, но телефон снова вибрирует. Через сутки звонки с угрозами прекращаются: на бабушкином мобильном кончаются деньги.

Иногда я представляю, как отец сидит на краю дивана и переключает каналы на телевизоре, но ничего не видит. Он прислушивается к прерывистому дыханию матери за своей спиной. О чем он думает? Возможно, ему хочется, чтобы все это быстрее закончилось. Возможно, он боится остаться один. Возможно, оба этих чувства борются в нем, и он снова и снова смотрит на телефон, подумывая вызвать скорую, но так и зависает в нерешительности.

Мог ли он не вызывать ее специально?

У меня нет ответа, и спросить уже не у кого.

* * *

Я в бабушкиной квартире в Лобне. Вокруг меня коробки, в них я складываю книги, посуду и статуэтки – бабушка собирала гжель. Сервант заставлен бело-синими глиняными фигурками: китайский зодиак, шкатулка в виде рыбы, салатник, петух-салфетница – салфетки вставляются в полый хвост, из-за чего вся конструкция теряет устойчивость. Я не фанат гжельской посуды, но бережно оборачиваю каждый предмет газетой и складываю в коробку. Поверх ложится пуховый платок, затем фото юной бабушки: еще студентка, она сидит на ступенях павильона на ВДНХ и улыбается, глядя куда-то вбок. На более поздних снимках ее улыбка становится другой, немного извиняющейся, будто фотограф знает о ней что-то неприглядное. Но здесь она очевидно счастлива.

Это фото распечатала я – нашла пленки, когда разбирала кладовку на даче, проявила их и напечатала получившиеся снимки. Снимок с ВДНХ вставила в рамку и подарила бабушке на день рождения. Он стоял между стопкой чешских тарелок и пустой пудреницей. Чуть дальше, в хрустальной вазе, я нахожу бусы, под ними блистер с феназепамом, пригоршню копеек, пальчиковую батарейку. На серванте, на кривых стопках книг, кожаная косметичка, в ней крем, духи, помада, засохшая тушь. Бабушка любила красивые вещи. Она покупала их на последние деньги, но совершенно не умела ими пользоваться и просто складывала, как трофеи. Возможно, они быстро ей надоедали, ведь для того, чтобы краситься каждый день, тоже нужна какая-никакая дисциплина. Фантазия о красоте обходится куда дешевле.

В квартире плохо пахнет. В раковине на кухне кастрюли с пригоревшей едой и грязные тарелки с зеленым налетом. Мусорное ведро под раковиной полное. На ковре в комнате плесневелые огрызки груш и сухари с изюмом – разложены по кругу, как следы ритуала.

Бабушке хватило одной госпитализации в местную больницу. Она рассказывала, что ее долго не хотели забирать с острой болью, а потом, когда все же увезли, положили в коридоре. Там были тараканы, сказала она. Еще там дуло из щелей в окнах. Есть московские больницы и все остальные – стандартная российская история. Каково было Анне, врачу, на себе почувствовать изнанку собственной профессии? Возможно, после этого я бы тоже тянула до последнего и надеялась, что пронесет.

Когда боль в поджелудочной стала нестерпимой, бабушка Анна просто легла на пол между диваном и телевизором. Не знаю, почему она выбрала лежать именно так, в критических ситуациях людям часто отказывает здравый смысл. Она разложила вокруг себя все необходимое: зеленые груши, сухари, чайник с водой, стационарный телефон – и стала ждать, когда станет легче. Но вставать было все тяжелее, в туалет приходилось ползать на четвереньках, а когда бабушка не смогла проползти и эти три метра, она позвонила моему отцу.