Книга Царствие мне небесное, страница 35 – Вера Богданова

Только в палате я узнаю́, что лежала в реанимации два дня.

Меня сажают на кровать. Интерн меряет мои давление и пульс, спрашивает о самочувствии, что-то пишет в карту. На улице солнечно, и солнечные лучи ползут по белому рукаву его халата и небритому лицу. Горло саднит от трубки ИВЛ. Я слышу звон ложек и тарелок, запах манной каши и вдруг понимаю, как сильно хочу есть.

Я могу пойти на завтрак, спрашиваю я.

Интерн задумывается и кивает. Да, если вы чувствуете, что вы можете.

Он уходит. Я беру аспиратор, засовываю ноги в тапки и с помощью С. выхожу в коридор. Навстречу нам идет профессор. Увидев меня, он меняется в лице и ускоряет шаг.

Ты куда собралась?

Мне сказали, я могу выйти поесть, отвечаю я, но профессор загоняет меня обратно.

Тебе пока нельзя ходить, швы, скрепки, разойдется, ни в коем случае, только в туалет! С вопросами только ко мне, поняла?

Я киваю, он осматривает меня и уходит разносить интерна за его советы.

После мне приносят кашу, и я съедаю всю тарелку.

* * *

Мы не подрезали ему крылышко, сказал профессор во время первого осмотра швов. Операция была полостная, и, чтобы добраться до легкого, мне сдвинули два ребра. Разрез тянется под левой грудью, проходит под рукой через бок и заканчивается у крыла ястреба, вытатуированного на моей спине, касаясь последнего махового пера. Пока шов красный и бугристый, но через год он станет ровным и красивым, а через пять лет превратится в едва различимую белую линию.

Ниже, из межреберья, тянется дренажная трубка, наполненная розоватой жидкостью. Она идет к портативному аспиратору, прибору, который откачивает лимфу. Раз в десять минут он просыпается, тикает, и жидкость перемещается по трубке из моих легких в резервуар. К аспиратору приделан широкий ремень, который я снимаю только на ночь – ставлю аппарат рядом, у стенки, чтобы не дай бог не свалился, – и утром надеваю через тело, стараясь не цеплять трубки. Бюстгальтер я пока надевать не могу, он мешает.

Аспиратор похож на мой детский однокассетник. Кажется, что я могу включить на нем радио.

Я перекидываю ремень через плечо и медленно иду в туалет. Мне тридцать один год, и я все еще гуляю с магнитолой.

* * *

В РНЦРР с пациентами обращаются хорошо. Милосердно. Возможно, потому, что сотрудники слишком часто видят, как этих самых пациентов отпевают и увозят на каталках в морг. Даже я видела это за недели, проведенные в больнице. Грохочет колесами по кафелю накрытая каталка, а следом не спеша идет священник в черном, как грач по вспаханному полю.

Мне искренне нравятся эти уставшие сестры и врачи. Соседство со смертью выматывает, но они не позволяют себе отмахиваться от пациентов или повышать голос, что бы те ни вытворяли.

Где мужчина из двенадцатой палаты, спрашивает медсестра у коллеги на посту. Она снова ищет деда, еще одного легочного больного. Ему удалили бóльшую часть легкого, операция была тяжелой, но каждое утро после обхода он со своей «магнитолой» и мрачной решимостью на лице ковыляет к лифту, спускается вниз, на улицу и курит. Никто не может убедить его бросить: ни врачи, которым неприятно наблюдать, как разрушают дело их рук, ни жена, которая суетится у его палаты, ни взрослые дети, которые приезжают с продуктами. Мне кажется, он даже не собирался лечиться и пошел на операцию, просто чтобы от него отстали.