Книга Тело: у каждого своё. Земное, смертное, нагое, верное в рассказах современных писателей, страница 126 – Алексей Варламов, Елена Колина, Юрий Буйда, и др.

металла

железа.

а железо было только на обложке альбома в крови быка, смешанной с семенем Андрэ Серрано.

Я окончила Лит, а там учили избегать физиологию. Не называть сперму спермой, а дерьмо дерьмом.

по отёкшим моим ногам в ночь на 28 октября 2008 года ползла кровь и ползло дерьмо.

И этому вас только учат в Лите? Нет!

Боль 10 из 10.

Я умоляла, чтобы ЭТО вытащили из меня.

Медсестра смеялась и спрашивала,

неужели мама не рассказывала мне, как рожать.

Mama Said …

нет такой песни, в которой мама бы говорила:

“Знаешь, лучше не рожай, не имей дело с семенем, эта боль невыносима”.

В душевой, которая больше похожа на комнату для мытья собак, я встала на четвереньки, как собака, и подставила поясницу под струйку еле тёплой воды. Я смотрела на кафель и думала, что мой таз тоже сделан из кафеля и прямо сейчас по нему проходятся зубилом и молотком.

Потом пришла врач, а я забыла её отчество.

— Альбиночка, пожалуйста!

— Какая я тебе Альбиночка?!

Говорила так, будто я преступница,

пришла к ней в дом и испортила простыни

и вечер

и не даю спать.

В родильном отделении нас двое, соревнуемся раскрытием. Не роженицы – амазонки!

Девочке на вид лет шестнадцать. Она из Алимбетовки.

— У себя бы рожала, зачем приехала в Россию?

Девочка из Алимбетовки не отвечает, но всё время кричит. Персонал злится на неё.

А я думаю, откуда родом Альбиночка.

На стене часы. Медсестра сказала, что я разрожусь, так и сказала: РАЗРОДИШЬСЯ в шесть утра.

Вообще, нормальное слово, но в первый раз оно как …

РАЗРАЗИ МЕНЯ ГРОМ.

В пять мы с соседкой вышли на финишную прямую.

У неё больше нет сил, она легла и кричит.

Я ещё на ногах, потому что стоит прилечь, как пыточная медсестра клеймит датчиками, чтобы следить за сердцебиением ребёнка. Но это она так говорит, что это ради малыша, а мне кажется, она этим прибором высасывает из меня последние силы,

поэтому я держусь от кровати подальше.

К тому же оттуда не видно часов, а мне важно не пропустить, когда будет шесть. Думаю о том, что никого не люблю и просто хочу, чтобы это всё закончилось.

Без пятнадцати шесть нас повели рожать.

Альбиночка запустила пальцы в соседку, сказала, что та порвалась до ляжки.

Запустила в меня.

И я начала рваться и теперь тоже кричу.

Альбиночка разрезала мне влагалище, объяснив это тем, что лучше она разрежет аккуратно и ровно зашьёт, чем я порвусь, как та … из Алимбетовки.

Я больше не сдерживаю крик, больше никого не слушаю, мне кажется, если мне дать оружие и сказать:

“убей, и всё пройдёт” —

я убью.

Соседка кричит, я кричу, Альбиночка не издаёт ни звука, наверное, потому, что её всё равно никто не слушает.

Была ещё одна женщина,

мне жаль, что я не помню ничего о ней, кроме того, что руки её большие и упитанные, как с картин Рубенса.

Она схватила мой измученный живот и выдавила ребёнка.

Девочка. Восемь по шкале Апгар.

Боли почти нет. Стыд 10 из 10.

Я больше не кричу. Рожаю послед.

Его тут же уносит сутулая медсестра, воровато и будто пряча от меня. А мне ужасно интересно. Кажется, что послед похож на кишки, из которых моя бабушка делала колбасу.

я хочу выйти из тела и посмотреть на себя сверху

на дурацкую тёмную полосу на животе, она как будто делит мою жизнь на до

и после материнства.

на тёмные гигантские ареолы.

Это и есть первобытная женственность и материнское начало?