Книга МУР 1951, страница 106 – Сим Симович

Алексей повернулся, мягко высвободил рукав и накрыл ее озябшие пальцы своей теплой ладонью:

— Ордер тебе выпишет тот, кто завтра утром найдет в сугробе еще один труп с отрезанной косой. Мы зашли слишком далеко, Вера. Если мы отступим сейчас из-за бумажки — кровь балерин навсегда останется на твоих погонах. Доверься мне.

Шестакова судорожно вздохнула, посмотрела в холодные, спокойные глаза старлея и медленно опустила руку:

— Господи, помоги нам… Ломайте, Громов.

Костя дважды просить себя не заставил. Выудив из нагрудного кармана две тонкие стальные спицы от трофейного немецкого велосипеда, капитан присел на корточки перед массивной дубовой дверью черного хода. Сухо щелкнул металл, в замочной скважине что-то скрипнуло, провернулось с влажным масляным вздохом, и тяжелая створка бесшумно отошла внутрь, обдав сыщиков запахом политуры, лежалых книг и сырого подвального холода.

Внутри особняка стояла мертвая, неестественная тишина, нарушаемая лишь размеренным, низким боем напольных часов откуда-то из глубины анфилады комнат.

Платонов включил переносной фонарь, прикрыв линзу шерстяным шарфом, чтобы оставить лишь узкий, тусклый луч света. Они оказались в просторной людской, переходившей в лабиринт коридоров первого этажа. Особняк дышал застывшим, законсервированным дореволюционным великолепием. Высокие лепные потолки с потемневшей позолотой, наборный дубовый паркет, глухие дубовые двери с бронзовыми ручками в виде львиных морд. На стенах темнели масляные полотна в тяжелых багетах — суровые портреты медиков в мундирах с андреевскими лентами, гравюры с латинскими подписями и анатомические таблицы середины прошлого века.

Никакого признака советского быта. Ни радиоточки, ни переходящих вымпелов, ни портретов вождей. Здесь застыл петроградский тысяча девятьсот тринадцатый год, бережно укрытый толстыми стенами от революций, войн и пятилеток.

— Гляди-ка, хоромы барские, — прошептал Грач, озираясь по сторонам и сжимая карабин наперевес. — Тут полк пехоты расквартировать можно, а он один в этих потемках бродит. Чистый Кощей над своим золотом.

— Тихо, — Алексей остановился в центре узкого коридора, ведущего под парадную мраморную лестницу.

Оперское чутье, обостренное до звериного предела, уловило нечто чужеродное в общем аромате старого барского дома. Сквозь запах сухой лаванды и политуры отчетливо пробивалась едкая, химическая нота. Кисловатый дух уксусной кислоты, тяжелый привкус гипосульфита натрия и все та же проклятая, въедливая карболка.

Сквозняк тянул снизу. Из-под низкой кованой двери, замаскированной под фальшивую дубовую панель в нише под лестницей, веяло могильным холодом.

Платонов подошел вплотную, посветил на косяк. Никакого висячего замка здесь не было — лишь аккуратная латунная защелка цейсовского производства. Опер осторожно нажал на металл, толкнул створку плечом и замер.

Вниз, в черное чрево глубокого подвала, уходили крутые каменные ступени из шершавого гранита.

— В подземелье полезем? — Громов нервно сглотнул, прислушиваясь к темноте. — Не нравится мне эта дыра, Леха. Из нее как из склепа тянет.

— Именно туда, — твердо отозвался Платонов. — Приготовьте оружие. И смотрите под ноги.

Они спустились по скользким ступеням в полукруглый сводчатый подвал старинной купеческой кладки. Толстые кирпичные стены, побеленные когда-то известью, сочились ледяной влагой. Но сырости здесь не было — по углам стояли чугунные электрические радиаторы, мерно гудевшие под напряжением, а в центре помещения высился длинный секционный стол, застеленный цинковыми листами, до боли напоминавший секционный стол в судебно-медицинском морге.