Книга МУР 1951, страница 107 – Сим Симович

Алексей нащупал на стене поворотный карболитовый выключатель и повернул его.

Под потолком вспыхнула не обычная лампочка, а тусклый темно-рубиновый фонарь для проявления фотоматериалов. Подвал мгновенно залило зловещим, кровавым багровым светом, в котором тени предметов удлинились, превратившись в уродливые изломанные силуэты.

Вера Шестакова сделала шаг вперед и вдруг глухо, прерывисто вскрикнула, зажав рот ладонью в шерстяной перчатке.

Вся дальняя стена подвала — добрых десять метров кирпичной кладки — была сплошь затянута плотным черным сукном. А на сукне, в строгом, геометрическом порядке, рядами висели сотни фотоснимков.

Платонов подошел ближе, чувствуя, как морозная ярость стягивает виски стальным обручем.

Это была хроника охоты. Хроника методичной, хладнокровной и чудовищной слежки.

Снимки были сделаны профессиональной цейсовской оптикой с длинным фокусным расстоянием, позволявшим снимать человека с расстояния в сотню шагов так четко, что видны были даже ресницы. На десятках отпечатков мелькали темные силуэты Большого театра, заснеженные скверы, трамвайные остановки на Пушкинской площади и переулки Арбата.

Первый сектор на стене был посвящен Нине Розановой. Вот девушка выходит из служебного подъезда, кутаясь в пальто. Вот покупает пирожок у лоточницы на Неглинной. Вот смеется, глядя на витрину Мосторга. А дальше… дальше шли снимки, сделанные той же ночью в Нескучном саду. Тело на деревянной скамейке, подсвеченное магниевой вспышкой с трех разных ракурсов. Сложенные на груди руки. И крупный план — аккуратно оголенный висок со срезанной прядью волос.

Второй сектор — студентка Тамара Селезнева. Те же кадры: выход из училища, дорожка к Новодевичьему монастырю, и финальный, леденящий кровь снимок застывшей на парапете покойницы с раскрытыми остекленевшими глазами.

— Матерь божья… — сипло, сдавленно выдохнул Грач, и ствол его карабина задрожал. — Он же… он же их фотографировал перед тем, как уйти! Он любовался ими, гад!

— Не просто любовался, — Платонов посветил фонарем на массивную стеклянную витрину-шкаф, стоявший у цинкового стола.

За полированным стеклом, на бархатных подставках для анатомических препаратов, стояли три герметичные стеклянные колбы с притертыми пробками. Внутри каждой, залитая чистейшим глицерином, покоилась аккуратно расправленная прядь девичьих волос, перевязанная тонкой черной шелковой лентой. На каждой колбе белела наклейка с каллиграфической надписью фиолетовыми чернилами: дата, инициалы и группа крови жертвы.

Три колбы. Две были полными. А третья — заготовленная для Кати Лавровой из Сокольников — оставалась пустой, сиротливо зияя прозрачным стеклом.

Рядом, на эмалированном медицинском лотке, лежали те самые предметы, о которых говорила балерина: три отточенных до бритвенной остроты скальпеля с костяными ручками, моток тончайшей струны и большая банка из темного стекла с надписью «Хлорэтил для общего наркоза».

Вера Николаевна стояла неподвижно, лицо ее в рубиновом свете казалось мертвенно-серым, а пальцы судорожно впились в край цинкового стола:

— Все сходится… Боже мой, Платонов, вы были правы во всем. От первого до последнего слова. Это Заславский. Неопровержимые вещественные доказательства. Здесь хватит на три расстрельные статьи без всякого суда.