Книга МУР 1951, страница 163 – Сим Симович

Платонов шел по бровке насыпи вдоль третьего тупика, ступая мягко, по-пластунски, как учили в роте войсковой разведки. Правая рука в кармане грела шершавую рукоять нагана, большой палец лежал на спице курка. Все внутри было натянуто до предела: раненое плечо глухо подергивало от сырого холода, но разум работал с кристальной четкостью оптического прицела. Любая темная щель между вагонами могла таить в себе ствол трофейного автомата или кованый приклад.

Третий тупик упирался в глухой бревенчатый забор угольного склада военведа. Здесь стояли четыре старых крытых пульмана с сорванными свинцовыми пломбами и один разбитый полувагон, засыпанный снегом до самых бортов.

И прямо посреди заснеженной стрелки, на стыке двух колей, чернело неподвижное пятно.

Платонов замер за углом теплушки, вжавшись спиной в промороженную обшивку досок. Выждал минуту, вглядываясь в серую круговерть метели. Ни шороха. Ни вспышки цигарки. Ни звука взводимого затвора. Только ветер крутил снежные смерчи над рельсами, заметая свежие, еще не заветренные следы тяжелых сапог.

Сыщик бесшумно выскользнул из укрытия, держа револьвер на изготовку, и в три быстрых пружинистых шага приблизился к лежащему телу.

Капитан Ванин лежал навзничь, раскинув руки в стороны, словно пытался удержать падающее свинцовое небо.

Шинель из тонкого офицерского сукна была распахнута настежь, одна пола задралась, обнажая темно-синие галифе и расстегнутый поясной ремень с пустой брезентовой кобурой от пистолета ТТ. Лицо капитана, засыпанное мелкой снежной крупой, казалось высеченным из серого мыла. Глаза — мутные, остекленевшие, широко распахнутые — неподвижно смотрели ввысь с выражением бесконечного, смертного изумления, какое бывает у людей, получивших удар от того, от кого меньше всего его ждали.

В центре широкого офицерского лба, аккурат между сведенными к переносице кустистыми бровями, зияла круглая черная дыра с рваными, опаленными краями. Кожа вокруг пулевого отверстия была густо усеяна въевшимися крупинками пороховой копоти — стреляли в упор, приставив ствол почти вплотную к фуражке. Сама офицерская фуражка с малиновым околышем валялась в трех шагах, в сугробе, с пробитым козырьком.

Кровь на снегу под затылком уже перестала парить, схватившись тяжелой, багровой ледяной коркой, но тело под шинелью еще хранило остатки живого человеческого тепла.

«Минут пятнадцать, не больше, — профессионально, без тени страха прикинул Платонов, опускаясь на одно колено рядом с трупом. — Аккурат перед моим поездом сняли. Пришел на встречу раньше времени, нервы сдали, или хозяева вели его от самой Сухаревки».

Никакой борьбы на стрелке не было. Снег вокруг тела оставался нетронутым, без следов волочения или потасовки. Ванин сам подпустил убийцу вплотную. Стоял, разговаривал, возможно, даже закуривал от предложенной спички — на обледенелой шпале возле его правого сапога валялась обломанная папироса «Север» с целым табачным концом. Один точный, расчетливый щелчок курка — и капитан рухнул, даже не успев выдернуть руку из кармана.

Алексей спрятал наган в кобуру и принялся быстро, чутко ощупывать одежду убитого, поминутно прислушиваясь к звукам ночной станции.

Карманы шинели были грубо вывернуты наизнанку — серые бязевые мешковины сиротливо полоскались на морозном ветру. Тот, кто нажал на спуск, искал второпях: выгреб командировочное предписание, комсомольский билет, пачку трешек и папиросы. Убийца искал ключ. Тот самый латунный ключ от подвала в Бреслау, который на самом деле лежал сейчас в кармане платоновской москвички.