Книга МУР 1951, страница 192 – Сим Симович

Алексей глубоко, полной грудью вдохнул чистый, пахнущий березовым дымом воздух своей комнаты, взял колонковую кисть номер три и обмакнул ее в каплю теплой кадмиевой краски на палитре.

Оставалось положить всего один мазок — тонкий золотой блик на речной волне у самого берега, там, где вода встречалась с гранитным парапетом.

Кисть коснулась льняной ткани мягко, послушно и легко.

Прошлое умерло. А жизнь — только начиналась.

Больничные корпуса Первой градской у Калужской заставы к девяти вечера погружались в сонную, монастырскую тишину. В старых павильонах екатерининской постройки, где толстые стены в аршин толщиной наглухо гасили уличный гул, пахло карболкой, сушеными березовыми вениками из котельной и теплым ржаным хлебом.

Алексей поднялся на второй этаж хирургического флигеля без скрипа, ступая мягко, по-хозяйски. Форменный китель со свежими петлицами остался висеть на гвозде в Малом Казенном; для сегодняшнего вечера Платонов достал из глубин дубового шкафа свое лучшее гражданское пальто из тяжелого темно-серого бобрика, вычищенное одежной щеткой до волоска, белую накрахмаленную сорочку и шерстяной шарф винного оттенка. Зашитая левая рука покоилась в глубоком кармане, не привлекая лишнего внимания, а в правой руке опер бережно придерживал плотный бумажный кулек, купленный у цветочницы возле станции метро «Парк Культуры» — пушистые ветки крымской мимозы, пахнувшие весенней пыльцой и чужим, далеким морем.

Майя сидела на широком деревянном подоконнике в конце светлого рекреационного коридора, подобрав под себя ноги в вязаных шерстяных чулках. Поверх фланелевой больничной рубахи была накинута пуховая оренбургская шаль, концы которой девушка зябко кутала вокруг узких хрупких плеч. За прошедшие две недели морозный воздух и прогулки по больничному скверу смыли с ее лица ту страшную, мертвенную бледность подвалов Заславского; темные волосы были свободно перехвачены шелковой лентой, а в тонком, точеном профиле снова проступила гордая стать примы, которой рукоплескала партерная Москва.

Услышав шаги, девушка обернулась. В больших темных глазах на миг вспыхнул настороженный огонек — эхо пережитого кошмара еще не выветрилось до конца, — но тут же сменился живой, озорной и радостной искоркой.

— Товарищ старший лейтенант? — Майя легко, почти невесомо соскользнула с подоконника на крашеный пол, и ее губы тронула легкая лукавая улыбка. — Вы ли это? Без папки с гербом, без мрачного взгляда и даже… без запаха порохового дыма? Неужели на Петровке объявили всеобщую амнистию?

— Скорее уж перемирие, Майя Алексеевна, — Платонов остановился в двух шагах, галантно склонив голову и протягивая желтый солнечный кулек. — С бандитами пока покончено, начальство выписало три дня тишины, а дежурный хирург клятвенно заверил меня, что вечерний моцион по свежему снегу показан артисткам балета для скорейшего восстановления душевного равновесия. Это вам. С южного берега, с пересадкой на правительственном аэродроме.

Девушка уткнулась лицом в пушистые шарики мимозы, глубоко вдохнула терпкий цветочный дух и счастливо, по-детски зажмурилась:

— Господи, как пахнет… Солнцем пахнет, морем, пылью на набережной в Ялте! Алеша, откуда вы это достали посреди ноябрьской стужи? В Москве сейчас разве что сосульки в овощных продают!