Книга МУР 1951, страница 216 – Сим Симович

До Кунцева Платонов добрался на попутном паровозе-снегоочистителе, втиснувшись в жаркую, пропахшую сырым углем и машинной гарью будку машиниста. Старый железнодорожник за две пачки «Севера» и молчаливое предъявление муровской красной книжки согласился притормозить на насыпи у разъезда Сетунь, где железнодорожная ветка делала крутую петлю над замерзшей речной поймой.

Спрыгнув с обледенелого поручня в сугроб по пояс, Алексей проводил взглядом уходящий во тьму состав, от которого в свистящую метель летели снопы багровых искр.

Ветер здесь, на западной окраине Подмосковья, гулял без преград. Свинцовые тучи висели так низко, что, казалось, цеплялись за верхушки корабельных сосен. В полукилометре впереди, за оврагом, чернели циклопические руины кирпичного завода купца Шапошникова.

Это было гиблое место: три огромные восьмигранные трубы из темного пережженного кирпича торчали в небо обломанными перстами, перекрытия сушильных цехов рухнули еще в первые бомбежки сорок первого, а на месте кольцевых печей Гофмана зияли заваленные снегом провалы. Завод давно списали с баланса Мосгорисполкома, окрестные жители обходили руины стороной из-за глубоких карстовых шурфов, в которых по весне стояла мутная грунтовая жижа. Лучшего схрона для беглой лагерной десятки придумать было нельзя.

Платонов привалился к сосновому стволу, выждал минуту, восстанавливая дыхание.

Левое плечо под москвичкой ныло монотонно, но холод действовал лучше любого новокаина, намертво замораживая нервные окончания. Опер достал наган, проверил барабан, сдвинул кепку глубже на глаза и скользнул вниз по косогору, двигаясь по-пластунски от сугроба к сугробу, прячась в мертвых складках рельефа.

Возле рухнувшей заводской проходной метель чуть стихала, разбиваясь о глухие трехметровые стены. В воздухе, помимо запаха мерзлой глины и сырого снега, Платонов уловил едва заметную струйку жилого тепла: тянуло паленым тряпьем, смолистыми дровами и тем кислым, въедливым духом лежалого лагерного ватина, который не выветривался годами.

Опер обогнул штабель растрескавшихся шлакоблоков и замер за выступом разбитого брандмауэра.

В клубах белесого пара, вырывавшегося из треснувшей отдушины полуподвала, маячил часовой.

Уголовник топтался у пролома в стене котельной, укутанный в женский пуховый платок поверх драного армейского полушубка, с трофейным кавалерийским карабином Мосина наперевес. Рукавицы часового были засунуты под мышки, он переступал с ноги на ногу, поминутно сплевывая сквозь зубы и вглядываясь в серую круговерть метели.

Ждать рассвета было нельзя: стрелки на ручных часах Платонова показывали без двадцати пять.

Алексей выждал, пока порыв ветра с протяжным воем швырнет в лицо часовому пригоршню колючей ледяной крупы, и бесшумно, перекатом через обледенелую рельсовую колею вагонетки, сократил дистанцию.

Два шага из слепой зоны за спиной.

Здоровая правая рука Платонова метнулась вперед, захлестнув горло караульного жестким предплечьем, а левая ладонь намертво запечатала ему рот через толстую шерсть платка. Уголовник захрипел, попытался вскинуть карабин, но опер уже закрутил корпус, бросив бандита лопатками на мерзлый кирпич и одновременно вдавив колено ему в диафрагму. Короткий, безжалостный удар рукоятью нагана в висок под край шапки — и тело часового обмякло в сугробе, распластавшись тряпичной куклой.