Книга МУР 1951, страница 214 – Сим Симович

— Пятницкое кладбище… Старая часовня за чугунной оградой у третьих ворот. Седой ждет там. Только один иди, начальник… Если хвост приведешь — живым из Марьиной Рощи не выйдешь, там на каждом углу часовые с обрезами стоят.

Пятницкий погост встретил Платонова мертвой, призрачной тишиной.

Старые вековые вязы скрипели на морозном ветру обледенелыми ветвями, сбрасывая сухие снежные комья на гранитные плиты дореволюционных склепов. Метель над могилами крутила белые хороводы, заметая следы, а из-за покосившихся чугунных крестов тянуло запахом стылой земли и ладана.

У полуразрушенной кирпичной часовни с проваленным куполом чернели три фигуры в длинных черных пальто с поднятыми воротниками. Под полами пальто угадывались короткие стволы кавалерийских карабинов. Завидев одинокую фигуру Платонова, двое шагнули навстречу, выставив руки в карманах:

— Стой, легавый. Ствол на снег, руки за голову.

— Ствол у меня в кобуре останется, — спокойно, не сбавляя шага, бросил Платонов. Голос опера прозвучал ровно, без тени суеты. — Я пришел говорить с Седым, а не со щенками перелаиваться. А ну, позови хозяина, шелуха, пока я вам обоим уши не пообрывал.

Из тени часовни неторопливо выступил третий.

Это был невысокий, сухопарый старик лет шестидесяти в добротном драповом полупальто с каракулевым воротником и высокой бобровой папахе. Лицо его, изборожденное глубокими морщинами, казалось высеченным из желтого воска, а глаза — выцветшие, бледно-серые, с тяжелыми свинцовыми веками — смотрели на мир с той абсолютной, ледяной усталостью, какая бывает лишь у людей, проведших за решеткой сорок лет из шестидесяти. Пальцы старика, унизанные старыми синими перстнями с крестами и коронами, опирались на тяжелую трость с серебряным набалдашником в виде волчьей головы.

— Опустите волыны, дурни, — глухим, чуть дребезжащим, но властным шепотом распорядился старик. Подручные мгновенно отступили за могильные плиты. — Здравствуй, Платонов. Наслышан. Это ты в Серебряном Бору снабженцев за жабры взял? Дерзкий опер. Такие долго на белом свете не задерживаются.

— На тот свет, Седой, мы все успеем, — Алексей остановился в трех шагах, не вынимая руки из кармана. — Только ты туда вперед меня отправишься, если Татарин до рассвета доживет.

Старый вор в законе чуть заметно прищурился. На бледных губах старика мелькнула горькая, ядовитая усмешка:

— Пугаешь, старлей? Меня колчаковский трибунал в двадцатом к стенке ставил, меня в Соловках на лед голым выводили — не испугался. А ты лагерным бунтом стращаешь.

— Я не пугаю, дед, я констатирую, — Платонов сделал шаг вперед, заглядывая старику прямо в глаза. — На Таганке пятерых авторитетов зарезали, как баранов. Сегодня утром у Калитников пацана-газетчика нашли с перерезанным горлом. Татарин пришел не просто воровскую корону с тебя снять. Он пришел зачистить Москву под корень. Он считает вас всех предателями воровского закона, подстилками ментовскими. Если он поднимет лагерную шпану — через сорок восемь часов сюда войдет дивизия имени Дзержинского на танках. Перекроют заставы, блокируют Марьину Рощу, Сокольники, Таганку. Будут брать всех подряд — с наколками, без наколок, старых, малых. Погребут всю вашу воровскую малину под гусеницами, а выживших отправят на урановые рудники под конвоем без права переписки.