Книга МУР 1951, страница 238 – Сим Симович

— Это вы меня на сцену вернули, Платонов, — голос балерины стал тише, в нем зазвучали глубокие, сдержанные ноты. Она посмотрела на свои тонкие пальцы с чуть подрагивающими сухожилиями. — Если бы не вы… если бы вы не пришли в ту снегиревскую тьму, не вытащили меня на свет и не заставили поверить, что человек сильнее любого мясника… я бы сейчас либо в сырой земле лежала, либо по углам от шорохов вздрагивала. Каждый мой шаг сегодня, каждый взмах руки — это вам поклон. За жизнь мою.

Алексей покачал головой, мягко, но твердо отводя ее слова:

— Вы сами себя вернули. Я лишь дверь в подвал вышиб, а поднимались по лестнице вы своими ногами. У вас стальной характер, Майя. Другая бы сломалась и в провинцию сбежала, а вы вышли и доказали, что искусство сильнее подлости.

Они замолчали.

В буфете тикали старинные настенные часы в ореховом корпусе, отмеряя секунды размеренным деревянным стуком. За стеной приглушенно доносились голоса оркестрантов, складывавших виолончели в бархатные футляры, и шуршание щеток полотеров в пустеющем партере.

И в этой тишине, висевшей между ними, без лишних слов проступила та самая простая и неумолимая правда, которую оба чувствовали с первой минуты этой встречи.

Они принадлежали совершенно разным мирам.

Ее мир был здесь: волшебный, парящий под золотыми плафонами, сотканный из партитур Чайковского, шороха шелка, рукоплесканий партера и строгой, почти монастырской дисциплины у балетного станка. Мир возвышенный, хрупкий, требующий служения без остатка.

А мир Платонова оставался за тяжелыми гранитными стенами театра. Это был мир промозглых тупиков Басманного района, мерзлых сугробов Чистых прудов, автоматных гильз на снегу, пьяной лагерной ненависти и бесконечной, изматывающей службы на Петровке, где завтрашний день никогда не гарантирован. И в том, его настоящем мире уже была женщина — Вера Шестакова, которая вместе с ним делила пороховой дым засад, мерзла в подвалах и грела его раненую руку в тишине коммуналки.

Майя подняла глаза, посмотрела на Платонова долгим, понимающим взглядом взрослой, мудрой женщины, прошедшей через край бездны, и слабо, чуть грустно улыбнулась:

— Вы ведь больше не придете за кулисы, правда, Алеша?

Алексей не стал юлить и прятать глаза за дежурными вежливыми фразами. Он ответил прямо, как привык отвечать на фронте и на допросах:

— Не приду, Майя. В зрительный зал — приду непременно, из последнего ряда буду смотреть и радоваться за ваш успех. А сюда… здесь вам нужны другие люди. Те, кто живет музыкой, а не сводками происшествий. Мое место на мостовой, в грязи. Там работы еще на сто лет вперед припасено.

Балерина медленно кивнула, накрыв своей тонкой, холодной ладонью его широкую, обожженную порохом руку:

— Я знала. Еще в саду поняла, когда вы стихи читали. Вы особенный человек, Платонов. Вы как страж у ворот: стоите на ветру, чтобы в наш дом не ворвались волки. У вас там… есть кто-то, кто ждет со службы?

— Есть, — негромко отозвался Алексей, и перед внутренним взором мгновенно возникли темные, строгие и бесконечно преданные глаза Веры в полумраке каморки на Казенном. — Следователь прокуратуры. Мы с ней в одной упряжке.

— Берегите ее, — Майя сжала его пальцы чуть крепче, и в ее глазах блеснула чистая, кристальная теплота без тени женской обиды или ревности. — И себя берегите. Обещайте, что не дадите этим волкам сожрать ваше сердце. Вы удивительный. Настоящий. Я буду помнить вас всю жизнь, до последнего спектакля.