Книга МУР 1951, страница 241 – Сим Симович

Вечером Платонов застал Крида в его кабинете.

Майор сидел перед открытым окном, впуская в комнату сырой весенний холод. На широком подоконнике стоял стакан с остывшим настоем таежных трав, но великан к нему не прикасался. Его белая, словно декабрьский сугроб, шевелюра была взъерошена, светлые глаза смотрели тяжело, неотрывно на карту столицы, а пальцы сжимали пухлую папку из серого картона без каких-либо служебных пометок.

— Зайди, Алексей, — не оборачиваясь, негромко произнес майор, словно спиной почуял шаг старлея. — Дверь притвори поплотнее.

Платонов шагнул к столу, ожидая привычных оперативных распоряжений, но Крид молчал добрых две минуты, слушая, как за окном стучат колеса трамвая на Страстном бульваре.

— Громов трепался с тобой про больницы? — наконец спросил майор, поворачивая к Алексею свое тяжелое, вырубленное из камня лицо.

— Говорил, Виктор Иванович. Про проверки в Лечсанупре и нервозность на Лубянке.

Крид тяжело вздохнул, опустив могучие ладони на край стола:

— Хуже все, Платонов. Куда хуже. Сверху пришла негласная разнарядка: выявлять ячейки вредителей среди старой профессуры. Тех, кто до революции учился в Германии или Швейцарии, кто переписывается с зарубежными научными обществами, кто смеет сомневаться в официальных методах лечения. Чекисты шьют единую террористическую организацию. И берут они не абы кого — берут цвет медицины, консультантов кремлевской больницы, академиков.

Майор придвинул серую папку к себе, постучал по ней узловатым пальцем:

— На днях взяли профессора Егорова, начальника Лечсанупра. Вчера арестовали академика Виноградова — личного врача Сталина, который его двадцать лет на ноги ставил. За ними пойдут остальные. По Москве поползла эпидемия доносов. Любая бездарность, любой доцент, не защитивший диссертацию, строчит кляузу на завлаба, надеясь занять его кабинет и профессорскую дачу в Серебряном Бору.

Платонов почувствовал, как внутри поднимается холодная, нехорошая тревога. В памяти мгновенно всплыло имя отца Веры — заслуженного профессора Николая Петровича Шестакова, руководившего кафедрой терапии и консультировавшего спецотделения кремлевской клиники. Человек кристальной честности, старый русский интеллигент, который на консилиумах никогда не боялся резать правду в глаза даже генералам от медицины.

— Виктор Иванович… На Шестакова сигналы есть?

Крид поднял тяжелый взгляд, в котором блеснула глухая, свинцовая горечь:

— Пока на Петровку ничего не спускали. Но Бородин из следственной части госбезопасности уже третий день крутится вокруг Первого медицинского института. Я своих людей предупредил, но против этой чумы, Алексей, у нашего уголовного розыска лекарств мало. Здесь пули не помогают. Здесь бумага убивает вернее нагана.

Когда Платонов спустился во внутренний двор управления, сумерки окончательно поглотили переулки вокруг Петровских линий.

У парадного подъезда под тусклым светом фонаря стояла Вера.

Она была в своем темно-синем форменном прокурорском пальто, без перчаток, зябко спрятав руки в глубокие карманы. Девушка не двигалась, глядя себе под ноги на талую кашицу весеннего снега, но по тому, как напряженно были приподняты ее узкие плечи, Алексей сразу понял: гроза, о которой только что говорил Крид, уже ударила. И ударила точно в цель.