Книга МУР 1951, страница 242 – Сим Симович

Снежная каша под ногами хлюпала тяжело, брызгая мутной жижей на начищенные яловые голенища. Платонов подошел к Вере медленно, стараясь не спугнуть ту странную, застывшую неподвижность, в которой девушка стояла под редкими каплями промозглого весеннего дождя.

Ее лицо, обычно такое живое и строгое, в желтом круге фонаря казалось вылепленным из серого гипса. Пальцы, сунутые в карманы форменного пальто, судорожно сжимали ткань, губы были плотно сжаты, а на воротнике из мокрой овчины таяли редкие колючие снежинки.

— Вера, — негромко позвал опер, осторожно коснувшись ее локтя. — Ты чего тут на ветру застыла? Простудишься в два счета. Пойдем ко мне, печка в Казенном с утра протоплена, чай согреем.

Она вздрогнула всем телом, словно очнувшись от тяжелого, вязкого сна, подняла на него глаза — и у Платонова внутри все похолодело.

В темных зрачках следовательницы, где еще недавно светилась гордая, насмешливая сила, плескался беспримесный, нечеловеческий ужас. Взгляд этот был сухим, без слез, какой бывает у людей, внезапно увидевших перед собой край глубокой могилы.

— Алеша… — выдохнула она одними побелевшими губами. Голос девушки сорвался на сиплый, едва слышный шепот: — Отца… Отца сегодня сняли с кафедры. Прямо посреди утренней лекции вошли двое в штатском… опечатали кабинет, забрали журналы наблюдений и личные карточки больных. Всех больных из клиники на Пироговке.

Платонов огляделся по сторонам.

Двор главного управления жил своей вечерней жизнью: у дежурки фыркали моторами оперативные фургоны, дежурные сержанты таскали охапки березовых поленьев, хлопали двери каптерок. Петровка тридцать восемь умела слушать чужие беды слишком чутко, и каждый лишний свидетель здесь мог стать свидетелем обвинения.

— Молчи, — жестко, но бережно приказал Алексей, обхватывая девушку за плечи. — Здесь ни слова. В машину, живо.

Через четверть часа они уже поднимались по скрипучим деревянным ступеням старого флигеля в Малом Казенном.

Тетя Паша, выглянувшая из кухни с пузатым медным чайником, глянула на побелевшую Веру, всплеснула руками и без единого вопроса юркнула обратно, поняв все без слов: через две минуты на пороге комнаты Платонова появился чугунный чайник с парящим липовым взваром, тарелка с черными сухарями и две чистые холщовые салфетки. Старуха лишь молча погладила девушку по мокрому пальто и тихо притворила за собой дубовую дверь на засов.

В каморке стояло густое, ласковое тепло. Голландка мерно потрескивала березовыми углями, бросая на мольберт с кремлевским закатом янтарные отсветы.

Платонов помог Вере снять мокрое от дождя пальто, усадил ее на венский стул у печки, накинул на плечи свой тяжелый шерстяной свитер и вложил в ее ледяные пальцы горячий граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике.

— Пей, Верочка. Мелкими глотками. А теперь рассказывай всё по порядку, от первой до последней буквы. Кто приходил? Что предъявили?

Девушка сделала судорожный глоток, обжигая губы, и закрыла глаза. Стакан в ее руках мелко, жалобно звенел о металлический ободок:

— В два часа дня в ректорат Первого медицинского приехал нарочный из Особого сектора горкома партии. Привезли копию сигнала… Официальный донос на четырех страницах, отпечатанный на машинке «Ундервуд» с дефектной буквой «е». Копия ушла прямо в МГБ, лично подполковнику Бородину.